Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 66 из 80

В правой — полторы страницы, написанные лучшим пером империи, которые я только что собственноручно одобрил к произнесению и которые погубят моё царствование ровно через четырнадцать часов.

Часы в углу показывали половину третьего.

Я сидел и думал о том, что мне придётся сделать до рассвета, и о том, что сделать это будет не с кем.

Одну вещь эти три месяца выучили меня твёрдо: не ходить туда, где тебя ждут. На станции я не стал ставить заслон, а разомкнул цепь. С Дурново не спорил о существе, а спросил четыре числа. С дядей не ответил на «Ники», а спросил про сорок семь тысяч.

Завтра меня ждут в двух местах, и на обоих стоят люди с готовыми ответами.

Значит, есть третье. Оно всегда есть; трудность была в том, что найти его следовало за одиннадцать часов, а голова после суток без сна работала так, будто её набили ватой.

Я поискал его сначала на правой стороне стола.

Взял речь Победоносцева и разрезал мысленно по абзацам. Первый можно оставить целиком: отец, верноподданнические чувства, благодарность. Второй — про земские труды — тоже. Дальше начинались девять адресов, говоривших голосом шестидесяти.

Я зачеркнул опасную фразу карандашом.

На чистом листе написал: «Мне известно, что среди поданных адресов есть пожелания об участии представителей земства в делах управления».

Честно. Холодно. И совершенно бесполезно: пятьсот человек услышат, что государь обнаружил среди шестидесяти бумаг девять, и никто не поймёт, что он думает об остальных.

Зачеркнул.

Написал второе: «Время покажет, какие формы участия отвечают нуждам государства».

Это было то самое «подумаем», о котором предупреждал Победоносцев. Обещание без решения, и каждый увезёт своё. Зачеркнул так, что порвал бумагу.

Третье вышло решительным: «Основы самодержавной власти останутся незыблемы, но местные нужды должны быть услышаны».

Я прочёл вслух. В первой половине говорил Константин Петрович, во второй — человек, испугавшийся первой половины и торопливо подавший слушателям конфету. Хуже исходного текста: тот по крайней мере был цельным.

Лист пошёл в огонь.

Я попробовал не отвечать девяти вообще. Сказать о школах, больницах, дорогах, назвать срок и сойти. Но молчание тоже было ответом, и самым удобным для чужого пересказа. К вечеру скажут: государь уклонился от вопроса о власти. Наутро напечатают речь Победоносцева как исправленный официальный текст. Через неделю оба сольются, и мне припишут и его отказ, и моё обещание денег.

Значит, девять надо было отделить от пятидесяти одного вслух. Не обозвать. Не пообещать. Отделить.

Я написал четыре слова: «Не смешиваю просьбу с делом».

Слишком туманно.

Рядом: «О государственном устройстве отвечу отдельно».

Слово «отдельно» требовало даты, а даты у меня не было. Без даты это опять «подумаем».

Тогда я сделал то, чему меня учили эти три месяца бумаги: поставил предел не будущему решению, а нынешнему тексту.

«Сегодня отвечаю о делах, которые вы уже ведёте и за которые уже отвечаете».

Я прочёл один раз, второй.

Эта строка не обещала представительства и не называла его мечтанием. Она не позволяла девяти адресам исчезнуть, но и не давала им проглотить остальные. Главное — после неё можно было говорить не о намерениях, а о том, что лежало в левой папке: тамбовские школы и учителя, лечебница на двенадцать мест.

Под строкой я поставил четыре правила: срок ответа; имя отвечающего; причина отказа письменно; одна страница государю при нарушении срока.

Потом прочёл всё подряд: два первых абзаца Победоносцева, моя граница, тамбовские числа, четыре правила.

Выходило не слово к стране. Выходил приказ, случайно произнесённый перед пятьюстами свидетелями.

Именно поэтому его нельзя было заболтать после.

Я придвинул лампу и раскрыл левую папку.

Не правую, с речью. Левую — ту, где лежали шестьдесят адресов и где сверху был тамбовский: девять школ, одиннадцать учителей, шестьсот тридцать четыре ученика.

Читать я начал с первого.