Страница 64 из 80
Глава 21 Единый фронт
Они пришли втроём, и пришли не вместе.
Это надо понимать точно: сговора не было. Каждый явился сам, по собственному побуждению, в свой час, и каждый был совершенно уверен, что действует один и что оказывает мне услугу, о которой прочие не догадываются.
Первым вернулся Победоносцев — через полтора часа после того, как уехал.
Он не стал раздеваться и не сел.
— Государь, позвольте.
После этого слова за три месяца не выиграл ещё никто.
— Я, уезжая, подумал и почёл долгом вернуться, ибо оставил вас в положении, в коем оставлять не следовало. Вам предстоит нынче ночью привыкать к чужим словам, а всякий человек, привыкая к чужим словам, невольно начинает их поправлять — не по злому умыслу, а оттого, что своё всегда кажется яснее. Так вот, государь: не поправляйте.
— Я и не собирался.
— Собираетесь, — сказал он тихо. — Всякий собирается. Я в вашем возрасте тоже полагал, что найду слово удачнее, и находил, и всякий раз оно оказывалось удачнее для меня и хуже для дела.
Он помолчал.
— И ещё одно. Общество ждёт от вас не милости и не строгости. Оно ждёт ясности, потому что три месяца не знает, чего от вас ждать, и от незнания придумывает. Дайте ему ясность — какую угодно, хоть неприятную, — и оно успокоится. Полутон опаснее отказа, я это уже говорил и повторю, покуда меня слушают.
— Я вас слышу, Константин Петрович.
— Слышите, — согласился он. — А послушаете ли?
Он поклонился и уехал уже насовсем.
И — уже с порога, надев шапку:
— Государь, а всё-таки скажите: отчего вы меня в октябре об этой речи попросили?
Вопрос был неожиданный, и я не сразу нашёлся.
— Хотел услышать, как это скажет человек, который знает предмет.
— Так. — Он подумал. — А я полагал, вы хотели узнать, чего от меня ждать. — Он чуть наклонил голову. — Ну, и то и другое вышло.
Мать приехала в одиннадцатом часу.
Она вошла быстрее, чем её успели объявить, — как входила всегда, сколько я её знал в этой жизни, — села не в кресло для посетителей, а сбоку от стола, где садилась дома, и первую минуту говорила о вещах совершенно посторонних: что Аликс бледна и надо бы её показать доктору, что в Аничковом дует из окон и оттого у неё третий день болит голова, что завтра обещали мороз и чтобы я не вздумал ехать без шинели.
Про доктора она сказала мимоходом, между окнами и морозом, и я не уверен до сих пор, что она вложила в это хоть что-нибудь; но я услышал, и она заметила, что я услышал, и обе эти вещи произошли за одну секунду и остались непроговорёнными.
Потом, между двумя пустяками, спросила:
— Ты ведь понимаешь, Ники, что от первого слова зависит всё?
— Понимаю.
— И что оно уже написано и его уже читали?
Вот это была её манера, о которой я знал теперь всё: второй вопрос всегда опаснее первого и всегда приходит сразу за ответом.
— Читали, — сказал я. — Вы и дядя Владимир, третьего дня.
Она не смутилась ни на секунду.
— Я читала как мать. Константин Петрович спросил моего мнения о первой части, где о твоём отце, и я поправила две неточности. Ты хочешь сказать, что я не имела права?
— Я хочу сказать, что вы читали раньше меня.
— И что же?
Тут я мог бы сказать многое. Про то, что моя завтрашняя речь обошла в этом доме троих прежде, чем дошла до меня. Про две пустые строки на бумаге, которую я держу в ящике.
Я не сказал ничего.
— Ничего, — сказал я. — Вы правы, речь хороша.
Мать посмотрела на меня на секунду дольше, чем нужно.
Она делала так всякий раз, когда я поступал не по-своему, и это была единственная её привычка, которую я так и не научился обходить.
— Хорошо, — сказала она, вставая. — Тогда я спокойна.
И, уже в дверях, не оборачиваясь:
— Ники. Что бы ни было завтра, помни, что мы с тобою уговорились в октябре. Я своё держу.
Это была правда. Она своё держала.
Только в октябре уговор был про совет при государе, а сегодня дело шло о другом, и вот об этом другом мы с нею не уговаривались никогда.
Дядя Владимир приехал в первом часу ночи.
Он приехал прямо из клуба, в отличном расположении, шумный, тёплый, с мороза, и первые десять минут рассказывал историю про лошадь, которую в семьдесят седьмом году под Плевной у него свели болгары, и рассказывал хорошо, так что я смеялся, и смеялся не из вежливости.
Потом он налил себе сам, не спрашивая, сел глубже и покрутил перстень на мизинце.
— Ну-с. Про завтрашнее.
— Слушаю, Владимир Александрович.
— Речь я читал. Отменная речь, лучше не напишешь, и старик молодец. — Он отпил. — Ты её прочтёшь как написано, а мы все будем стоять и слушать, и вечером вся Россия узнает, какой у неё государь.
— Так и будет.
— Так и будет, — согласился он и посмотрел на меня.
И вот тут в комнате переменился воздух.
Он поставил стакан.
— Ники, я скажу тебе одну вещь, и скажу один раз, потому что второй раз такие вещи не говорят.
— Говорите.
— Ты переменился.
Он сказал это просто, без нажима, и в голосе у него было сочувствие, и сочувствие было настоящее.
— Ты был другой мальчик. Мягкий, ласковый, тихий, слушал старших и краснел. А вернулся из Ливадии — и человека будто подменили. Ты не спишь. Ты ходишь по кабинету ночами, мне докладывают. Ты сломал распорядок, который стоял при твоём отце тринадцать лет, ты завёл какую-то тетрадь, ты гоняешь фельдъегерей за бумажками в Самарскую губернию, ты при дамах спрашиваешь меня про дрова.
Он поднял ладонь, не давая мне ответить.
— Я не в упрёк. Может, ты и прав во всём. Я говорю о другом: это заметили. Не я один — все. И когда люди видят такую перемену в двадцать шесть лет, они не говорят «государь взялся за ум». Они говорят: не заболел ли.
— Кто говорит?
— Все, Ники. — Он развёл руками. — Говорят при дворе. Говорят в полках. Начали говорить в семье. Я это слышу третий месяц и третий месяц отвечаю: чепуха, мальчик работает.
Он помолчал.
— Но ежели такие разговоры пойдут всерьёз — фамилия обязана будет побеспокоиться. Не по злобе, а по долгу. У нас на это есть обязанность перед государством, и уклониться от неё нельзя, как нельзя уклониться от присяги.
— И что тогда?
— Тогда позовут врачей, — сказал он спокойно. — Врачи скажут своё слово, а мы поступим, как велит совесть. И, слава богу, есть Георгий. Больной, но есть.
Всё.