Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 62 из 80

Я оторвался от листа.

Он смотрел на меня внимательно, и в глазах у него было беспокойство — не хитрое, а обыкновенное, стариковское: он боялся, что не угодил.

— Годится ли?

— Годится, — сказал я.

Голос вышел ровный. Я и сам удивился.

— Константин Петрович, у меня несколько вопросов, и все хозяйственные.

— Извольте.

— Кто это переписывал?

— Чистовые списки делали в дворцовой канцелярии, двое. Черновик у меня, и он останется у меня.

— Сколько списков?

— Три, ваше величество. Один вам, один для официального сообщения после приёма, третий — запасный.

Для официального сообщения. То есть завтра к вечеру этот текст пойдёт в газеты без единого изменения — независимо от того, что я скажу с бумагой в руках.

— Сообщение это когда пойдёт?

— По заведённому порядку — в тот же вечер, ваше величество, чтобы к утру было в газетах.

— А если задержать до следующего дня?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Можно и задержать, только тогда газеты дадут пересказ с чужих слов раньше подлинного текста, и выйдет хуже. Ваше величество, тут как с лекарством: либо сразу, либо не начинать.

Он был прав и в этом.

— Кто ещё читал?

Он ответил спокойно и сразу — и, кажется, полагал, что сообщает приятное.

— Её величество вдовствующая императрица и его высочество Владимир Александрович.

Я сосчитал до двух.

— Отчего они?

— Ваше величество, я счёл долгом. — Он чуть развёл руками. — Слово это не частное, оно от лица царствования, а не от лица человека. Её величество указала на две неточности в первой части, и я их исправил. Его высочество замечаний не сделал и сказал, что написано отменно и что иного он и не ждал.

— Когда это было?

— Третьего дня.

Третьего дня.

То есть тринадцатого. То есть за сутки до того, как второй врач должен был поставить подпись, и за трое суток до того, как мне принесли копию заключения.

Они читали мою завтрашнюю речь раньше меня.

И теперь всё складывалось так плотно, что даже красиво. Завтра государь либо произносит написанное — и тогда получает от страны то, что получает, а они получают царя, который говорит их словами. Либо государь при пятистах свидетелях отступает от текста, согласованного с вдовствующей императрицей и старшим членом фамилии, и говорит от себя нечто иное — и это уже не разногласие во мнениях, а поступок, которого от здорового человека не ждут.

Отклонение можно доказать. Оно документально: есть черновик у автора, есть три чистовых списка, есть двое читавших, из которых один вдовствующая императрица, есть текст, отданный мне накануне вечером, чтобы я успел привыкнуть к словам.

Всякий, кому назавтра покажут заключение о нервном переутомлении, спросит одно: а было ли за государем что-нибудь странное? И ему ответят: как же, при пятистах человеках отступил от согласованного слова и говорил не по бумаге.

Речь стала капканом, и — самое противное — капкан этот никто не ставил.

Мать читала, потому что мать. Владимир — потому что старший. Победоносцев дал прочесть, потому что счёл долгом. Копии сделали, потому что так делается. Каждый из четверых поступил правильно, и вместе вышло то, что вышло, — точно как в декабре с бумагой, умершей в столе, не нарушив ни единого правила.

— Константин Петрович, оставьте мне.

— Разумеется, ваше величество. Затем и привёз.

Он встал и стал одеваться, и уже в шубе обернулся.

— Ваше величество… Дозвольте.

— Дозволяю.

— Вы завтра будете волноваться, — сказал он. — Это не беда, и стыдиться тут нечего: я в первый раз перед Государственным советом читал по бумаге и держал её обеими руками, и руки тряслись так, что сосед мой отвернулся из деликатности. Мой совет: не поднимайте глаз на зал. Смотрите в текст и говорите ровно то, что написано.

— Слово в слово?

— Слово в слово, ваше величество. От себя не прибавляйте ничего, а пуще всего не заменяйте слов на ходу. Человек волнующийся всегда полагает, что нашёл словцо получше, и всегда ошибается.

Он остановился в дверях и прибавил ещё одно, уже совсем негромко:

— И вот что, ваше величество. Ежели завтра почувствуете, что не идёт, — сделайте паузу и напейтесь воды. Стакан у аналоя поставят. Дурного тут ничего нет, а голос вернётся.

— Благодарю, Константин Петрович.

— Не за что благодарить. Я эту речь писал не вам в угоду и не себе на память, а оттого, что иначе завтрашний день был бы прожит впустую.

Он поклонился и пошёл к дверям.

Я остался один.

Часы в углу тикали по-прежнему громко.

Я взял чистовик, встал посреди кабинета и стал читать вслух — не затем, чтобы выучить, а затем, чтобы услышать, как это прозвучит завтра.

Первый абзац прошёл гладко.

На середине второго я дошёл до места и произнёс:

— … голосами людей, увлекавшихся бессмысленными…

И стал.

В бумаге стояло «беспочвенными». Я держал её перед глазами. Я смотрел прямо в строку — и сказал другое слово.

Прочёл абзац снова, медленно, ведя по строке пальцем. Со второго раза вышло верно.

С третьего я читал уже не по бумаге — она была у меня в голове целиком, — и на том же самом месте язык опять свернул на «бессмысленные». Свернул сам, помимо меня, тем движением, каким рука в темноте находит выключатель в чужой квартире.

Вот теперь я знал, где ловушка.

Она была не в бумаге и не в Константине Петровиче. Ни в тексте, ни в трёх списках, ни в двух прочитавших её раньше меня — нигде там её не было и быть не могло: всё это безупречно.

Она была во мне.

Завтра я встану перед пятьюстами человеками, которые съехались на меня посмотреть. В зале будет жарко, в горле пересохнет, я подниму глаза от бумаги — и вот в эту самую секунду мне покажется, что я нашёл слово лучше написанного. Твёрже. Короче. Такое, после которого не переспрашивают.

Мне его не подсунут. Я достану его сам.

И достану оттого, что оно уже лежит у меня в голове — с той стороны жизни, где я его когда-то прочёл, а где именно, не вспомню теперь ни за что.

Я положил на стол чистовик — полторы страницы, крупный ясный почерк, широкие поля. Рядом легла стопка, перевязанная бечёвкой, которая лежала у меня на столе с тринадцатого числа. На обёртке рукою Свешникова стояло: «о хозяйстве». Пятьдесят один адрес, тамбовский сверху.

Это я знал уже неделю: речь отвечает девяти, а их шестьдесят.