Страница 62 из 80
Я оторвался от листа.
Он смотрел на меня внимательно, и в глазах у него было беспокойство — не хитрое, а обыкновенное, стариковское: он боялся, что не угодил.
— Годится ли?
— Годится, — сказал я.
Голос вышел ровный. Я и сам удивился.
— Константин Петрович, у меня несколько вопросов, и все хозяйственные.
— Извольте.
— Кто это переписывал?
— Чистовые списки делали в дворцовой канцелярии, двое. Черновик у меня, и он останется у меня.
— Сколько списков?
— Три, ваше величество. Один вам, один для официального сообщения после приёма, третий — запасный.
Для официального сообщения. То есть завтра к вечеру этот текст пойдёт в газеты без единого изменения — независимо от того, что я скажу с бумагой в руках.
— Сообщение это когда пойдёт?
— По заведённому порядку — в тот же вечер, ваше величество, чтобы к утру было в газетах.
— А если задержать до следующего дня?
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.
— Можно и задержать, только тогда газеты дадут пересказ с чужих слов раньше подлинного текста, и выйдет хуже. Ваше величество, тут как с лекарством: либо сразу, либо не начинать.
Он был прав и в этом.
— Кто ещё читал?
Он ответил спокойно и сразу — и, кажется, полагал, что сообщает приятное.
— Её величество вдовствующая императрица и его высочество Владимир Александрович.
Я сосчитал до двух.
— Отчего они?
— Ваше величество, я счёл долгом. — Он чуть развёл руками. — Слово это не частное, оно от лица царствования, а не от лица человека. Её величество указала на две неточности в первой части, и я их исправил. Его высочество замечаний не сделал и сказал, что написано отменно и что иного он и не ждал.
— Когда это было?
— Третьего дня.
Третьего дня.
То есть тринадцатого. То есть за сутки до того, как второй врач должен был поставить подпись, и за трое суток до того, как мне принесли копию заключения.
Они читали мою завтрашнюю речь раньше меня.
И теперь всё складывалось так плотно, что даже красиво. Завтра государь либо произносит написанное — и тогда получает от страны то, что получает, а они получают царя, который говорит их словами. Либо государь при пятистах свидетелях отступает от текста, согласованного с вдовствующей императрицей и старшим членом фамилии, и говорит от себя нечто иное — и это уже не разногласие во мнениях, а поступок, которого от здорового человека не ждут.
Отклонение можно доказать. Оно документально: есть черновик у автора, есть три чистовых списка, есть двое читавших, из которых один вдовствующая императрица, есть текст, отданный мне накануне вечером, чтобы я успел привыкнуть к словам.
Всякий, кому назавтра покажут заключение о нервном переутомлении, спросит одно: а было ли за государем что-нибудь странное? И ему ответят: как же, при пятистах человеках отступил от согласованного слова и говорил не по бумаге.
Речь стала капканом, и — самое противное — капкан этот никто не ставил.
Мать читала, потому что мать. Владимир — потому что старший. Победоносцев дал прочесть, потому что счёл долгом. Копии сделали, потому что так делается. Каждый из четверых поступил правильно, и вместе вышло то, что вышло, — точно как в декабре с бумагой, умершей в столе, не нарушив ни единого правила.
— Константин Петрович, оставьте мне.
— Разумеется, ваше величество. Затем и привёз.
Он встал и стал одеваться, и уже в шубе обернулся.
— Ваше величество… Дозвольте.
— Дозволяю.
— Вы завтра будете волноваться, — сказал он. — Это не беда, и стыдиться тут нечего: я в первый раз перед Государственным советом читал по бумаге и держал её обеими руками, и руки тряслись так, что сосед мой отвернулся из деликатности. Мой совет: не поднимайте глаз на зал. Смотрите в текст и говорите ровно то, что написано.
— Слово в слово?
— Слово в слово, ваше величество. От себя не прибавляйте ничего, а пуще всего не заменяйте слов на ходу. Человек волнующийся всегда полагает, что нашёл словцо получше, и всегда ошибается.
Он остановился в дверях и прибавил ещё одно, уже совсем негромко:
— И вот что, ваше величество. Ежели завтра почувствуете, что не идёт, — сделайте паузу и напейтесь воды. Стакан у аналоя поставят. Дурного тут ничего нет, а голос вернётся.
— Благодарю, Константин Петрович.
— Не за что благодарить. Я эту речь писал не вам в угоду и не себе на память, а оттого, что иначе завтрашний день был бы прожит впустую.
Он поклонился и пошёл к дверям.
Я остался один.
Часы в углу тикали по-прежнему громко.
Я взял чистовик, встал посреди кабинета и стал читать вслух — не затем, чтобы выучить, а затем, чтобы услышать, как это прозвучит завтра.
Первый абзац прошёл гладко.
На середине второго я дошёл до места и произнёс:
— … голосами людей, увлекавшихся бессмысленными…
И стал.
В бумаге стояло «беспочвенными». Я держал её перед глазами. Я смотрел прямо в строку — и сказал другое слово.
Прочёл абзац снова, медленно, ведя по строке пальцем. Со второго раза вышло верно.
С третьего я читал уже не по бумаге — она была у меня в голове целиком, — и на том же самом месте язык опять свернул на «бессмысленные». Свернул сам, помимо меня, тем движением, каким рука в темноте находит выключатель в чужой квартире.
Вот теперь я знал, где ловушка.
Она была не в бумаге и не в Константине Петровиче. Ни в тексте, ни в трёх списках, ни в двух прочитавших её раньше меня — нигде там её не было и быть не могло: всё это безупречно.
Она была во мне.
Завтра я встану перед пятьюстами человеками, которые съехались на меня посмотреть. В зале будет жарко, в горле пересохнет, я подниму глаза от бумаги — и вот в эту самую секунду мне покажется, что я нашёл слово лучше написанного. Твёрже. Короче. Такое, после которого не переспрашивают.
Мне его не подсунут. Я достану его сам.
И достану оттого, что оно уже лежит у меня в голове — с той стороны жизни, где я его когда-то прочёл, а где именно, не вспомню теперь ни за что.
Я положил на стол чистовик — полторы страницы, крупный ясный почерк, широкие поля. Рядом легла стопка, перевязанная бечёвкой, которая лежала у меня на столе с тринадцатого числа. На обёртке рукою Свешникова стояло: «о хозяйстве». Пятьдесят один адрес, тамбовский сверху.
Это я знал уже неделю: речь отвечает девяти, а их шестьдесят.