Присяга

Это была толстая тетрадь в четвертушку листа, исписанная таким мелким и ровным почерком, что страница казалась серой, и без единой помарки на всём протяжении; на каждую губернию в ней приходилось по развороту, и развороты эти были расчерчены от руки, но с такой точностью, будто печатались.

Слева, на левой половине, стояли рубли, слово в слово. Справа шло то, что он называл переводом: пуды ржи на душу, число дворов, у которых за недоимку описали скотину, и, последним столбцом, число дворов, у которых после описи уплата прекратилась вовсе и уже не возобновлялась.

— Вот тут, — он ткнул чернильным пальцем, — тысяча восемьсот дворов описано. А вот тут, через год: из них семьсот перестали платить совсем. Их и описывать больше нечего.

— То есть взыскание съело плательщика.

— Съело, государь. — Он сказал это без всякой жалобы, как сообщают температуру воды. — Оно всегда съедает, если недоимка больше годового оклада. Это можно наперёд считать.

Я сидел на его стуле, в холодном полуподвале, где пахло сургучом и сохнущими валенками, и слушал сутулого человека с чернильными пальцами, который двенадцать лет вёл никем не спрошенную тетрадь, — и впервые за два месяца, прошедшие с двадцатого октября, понимал то, о чём при мне говорили.

Не «улавливал общий смысл». Понимал.

— Пётр Иванович. Умеете так со всяким счётом?

— Со всяким, где есть числа, ваше императорское величество.

Я положил на конторку принесённый отчёт по ревизии.

— Тогда переведите мне вот это.

Он взял его двумя руками, как берут горячее.

Прочёл оглавление. Перелистнул к ведомостям. Полистал назад. Всё это заняло минуты четыре, и все четыре минуты в департаменте никто не дышал.

Потом он сказал:

— Ваше императорское величество, тут не сорок одна тысяча.

— А сколько?

— Не знаю. Много.

— Почему не знаете?

— Потому что оно разнесено. — Он положил отчёт на конторку и стал показывать, водя пальцем, и голос у него опять переменился, сделался быстрым и деловым. — Извольте видеть. Один подряд, а платежи по нему — вот, вот и вот: по содержанию зданий, по случайным расходам и по особым надобностям. Три статьи, три ведомости, три разных итога. По каждой в отдельности сумма обыкновенная. Сложить их вместе никто не обязан, потому что они по разным книгам.

— И как вы увидели, что это один подряд?

— По датам, — сказал он. — Числа стоят рядом. Двадцать второе, двадцать второе и двадцать третье. Так не бывает, чтобы три разных дела платили в три дня по трём статьям в одну и ту же фирму.

— Фирма одна?

— Одна, государь. Только в двух местах она названа полностью, а в третьем сокращённо, и потому в свод попала как две разные.

Он перевернул страницу.

— И вот ещё. Часть проведена расходом прошлого года. Задним числом, по остаткам ассигнования. Это законно, ваше императорское величество, тем и хорошо: ревизия за три года смотрит подряды нынешние, а этот платёж лежит в закрытом году, куда она не заглядывает.

— Много так проведено?

— Не считал. Сейчас скажу приблизительно.

Он сел бы, если б было куда, и потому просто наклонился над конторкой, придвинул чистый лист, и я увидел, как он считает: без арифмометра, без бумажных столбиков, — почти в уме, только помечая узловые числа.

Минуты три.

— Тысяч триста, — сказал он наконец. — Может, триста двадцать. Врать не хочу, точно скажу за два дня.

Триста двадцать тысяч рублей.

Годовое жалованье тысячи трёхсот земских учителей. Или, если считать по его способу, — рожь. Много ржи.

— Пётр Иванович, — сказал я, — вы понимаете, кого вы сейчас назвали?

Вот тут он побелел.

Он молча смотрел на отчёт, и я видел, как до него доходит то, до чего он не додумывался, покуда считал: что фирма, которую платили трижды в три дня по трём статьям, подряжалась не у постороннего человека, что бумаги эти шли через министерство двора и что на них стоят подписи, разбирать которые ему до сегодняшнего дня не приходилось.

— Ваше императорское величество, — выговорил он, и опять тем, первым голосом, — я не смел бы никого обвинять. Я только числа сложил.

— Вы их и сложили. Обвинять буду я.

Он держался за край конторки.

— Пётр Иванович, слушайте меня внимательно. С завтрашнего дня вы служите при моей канцелярии. Дело у вас будет то же самое: переводить мне числа. Жалованье вам положат сверх нынешнего вдвое, но не в этом дело. Дело в том, что с завтрашнего дня вы человек не департамента, а мой, и всякий, кому вы понадобитесь, будет иметь дело со мной.

— Государь…

— Чином я вас не жалую, — сказал я. — Чин вас сейчас не защитит, а под руку подставит. Защитит другое: то, что все будут знать, чей вы.

Он молчал долго.

— Дозвольте спросить, ваше императорское величество.

— Спрашивайте.

— Мне доводить нынешнюю ведомость? По четырём губерниям. Там за третью треть недосчитано, и, ежели я брошу, начнёт другой человек, а он третьего столбца не ведёт.

Я посмотрел на него.

Ему только что предложили выход из полуподвала, двойное жалованье и защиту государя, и он потратил своё единственное разрешение спросить — на то, чтобы дописать ведомость.

— Доводите, — сказал я.

В свой кабинет я вернулся один.

На другое утро Свешникову отвели во втором этаже стол у окна — не конторку в проходе, а стол, и стул с целой подушкой, и место, куда падает свет.

Дальше всё пошло быстро и почти без меня.

Двадцатого декабря Свешников представил счёт: не приблизительный, а точный, на четырёх листах, с датами, номерами и указанием книг и статей. Триста восемнадцать тысяч с копейками, семнадцать платежей, четыре статьи, одна фирма.

Двадцать первого я подписал всё, что он представил.

Полетели трое: чиновник хозяйственной части, подписывавший распоряжения, и двое из тех, кто визировал; всех троих отдали под следствие, и это было первое за много лет следствие по делам двора, которого не остановили на второй неделе. Мятлев, уволенный ещё в Ливадии, пошёл по этому же делу четвёртым.

Ревизия, назначенная в октябре, наконец дала то, ради чего затевалась.

И не дала при этом главного.