Присяга

Глава 14 Два пуда ржи

Четырнадцатого декабря пришла копия из Бузулукского уезда. Составлена она была девятого числа, через шесть дней после моей телеграммы.

Взыскание приостановлено, торги, назначенные на девятое, отменены, одиннадцать лошадей оставлены во дворах; за исполнение отвечал директор департамента Бельский. Я велел отписать ему: «Получено. Благодарю. Продолжайте».

От распоряжения до уездной бумаги прошло две недели; ещё пять дней понадобилось, чтобы копия легла мне на стол. Скорость была плохая — и первая, которую я мог измерить.

Отчёт по ревизии подрядов лёг ко мне на стол. Он весил фунта три, и это оказалось первым достоверным сведением, которое я из него извлёк. Переплёт коленкоровый, оглавление на две страницы, ведомости приложены отдельной тетрадью, всё перенумеровано.

Через два часа от восьми недель ревизии у меня осталось одно число: сорок одна тысяча рублей неправильных платежей. Итоги сходились, объяснения были приложены, виновные названы. Отчёт был честный — в том смысле, в каком честна витрина.

Ревизия перерыла три года по всему министерству двора и удельному ведомству и вынула примерно четверть того, что я сам насчитал по трём папкам за один вечер в Ливадии.

Я перечитал ведомости с карандашом и понял, что упёрся не в чужую хитрость, а в собственное невежество. Сорок тысяч на содержание зданий — много это или мало? Триста двадцать по случайным расходам — обычно или странно? Числа лежали передо мной мёртвые, потому что мне не с чем было их сравнивать.

Спросить было не у кого. Всякий, кто понимал эти бумаги, служил в одном из ведомств, которые я собирался проверять. Витте прислал бы человека, но просить его о втором одолжении на второй неделе нашего знакомства мне не хотелось.

Я вызвал чиновника и спросил, кто складывал числа.

— Свод составляли ревизоры, ваше величество. Расчётные ведомости по их требованию передали в Департамент окладных сборов Министерства финансов: там служат люди, привычные к таким сводкам.

— Кто именно считал?

Чиновник посмотрел на меня с недоумением — не с испугом, а как смотрят, когда вопрос не имеет смысла.

— Не могу знать, ваше величество.

— Где помещается департамент?

Он назвал здание.

Я взял отчёт.

— Подать карету.

Он не понял, и мне пришлось повторить.

Государь не ездит по канцеляриям. Это не запрещено — просто не приходит никому в голову. Ехать было недолго, но предупредить успели. Когда я вошёл в здание министерства, впереди уже бежали — торопливо и негромко, из комнаты в комнату. К третьей двери коридор опустел, а те, кого убрать не успели, стояли вдоль стен с такими лицами, будто рухнул потолок.

Департамент окладных сборов занимал нижний этаж.

Там было холоднее, чем наверху, пахло чернилами, сургучом и мокрым сукном, стояли в два ряда конторки, а между ними — печь, у которой сушились чьи-то валенки. Тридцать лет назад тут разделили один департамент на два, отдали одному прямые подати, другому косвенные, и с тех пор, судя по всему, ничего не меняли, кроме людей.

Все встали разом, с грохотом отодвигаемых стульев.

— Кто вёл расчётную часть по ревизии подрядов двора?

Тишина была такая, что стало слышно, как в печи потрескивает.

Потом из третьего ряда вышел человек и остановился, прижимая к груди обеими руками папку.

Ему было лет за сорок. Сутулый, узкий в плечах, вицмундир вытертый на локтях до блеска, пальцы в чернилах — не в пятне, а в чернилах, как бывают у человека, который пишет весь день и уже не оттирает. Очки в железной оправе, и дужка справа примотана к оправе тонкой проволокой.

— Титулярный советник Свешников, ваше императорское величество.

Голос у него сел на середине фамилии.

— Как вас по имени-отчеству?

— Пётр Иванович, ваше императорское величество, осмелюсь доложить.

— Пётр Иванович, я к вам по делу. Где вы работаете?

Он показал глазами на конторку в третьем ряду.

Я подошёл и сел на его место, что было, кажется, самым страшным из всего, что я мог сделать. Стул был жёсткий, с продавленной подушкой, конторка стояла у самого прохода, и с неё был виден кусок улицы через полуподвальное окно: ноги идущих и снег.

Сесть ему было некуда, потому что на своём стуле сидел я, и он остался стоять.

— Пётр Иванович, — сказал я. — Расскажите мне, чем вы занимаетесь.

Дальше минут пять было мучительно, и мучительно именно потому, что он старался.

Он докладывал — стоя, вполоборота, глядя на угол конторки, и всё, что он произносил, состояло из «имею честь», «изволите видеть» и «согласно установленному порядку», то есть из оборотов, за которыми в этих стенах прячутся не от лени, а от страха сказать лишнее человеку, который вправе тебя погубить одним словом. Живого слова в этом не находилось вовсе, и по всему выходило, что так мы простоим до вечера и разойдёмся, ничего не узнав друг о друге.

— Пётр Иванович. Я вас ни в чём не виню и никуда не собираюсь переводить. Я просто хочу понять одну вещь и не могу. Скажите: вот эта ваша ведомость, которую вы сейчас держите. Что в ней?

Он опустил глаза на папку.

— Недоимка по окладным сборам, ваше императорское величество. По четырём губерниям, за третью треть года.

— Много ли выходит?

И тут случилось.

Он поправил очки — тем движением, каким поправляют их, чтобы посмотреть в бумагу, — и сказал совершенно другим голосом:

— Это как посмотреть. По ведомости — миллион двести. А если поделить на плательщиков, то выйдет по рублю с копейками на душу, и вот тут уже начинается разница.

— Какая разница?

— Государь, рубль с души — это два пуда ржи, ежели считать по нынешним нашим ценам, а они по губерниям расходятся, и я всегда беру ту, по какой в уезде покупали осенью. — Он сказал это просто, как говорят о вещи, известной всякому. — В губернии, где урожай был, два пуда — это неделя, и человек их отдаст не поморщившись. В губернии, где не было, это месяц, а случается, что и корова со двора. Сумма в ведомости стоит одна и та же, а взыскание выходит совсем разное, и по бумаге этого не увидишь никак.

Я молчал.

— У меня, изволите видеть, всякий раз три столбца, — продолжал он, и голос у него делался всё живее, а сам он начал слегка покачиваться с носка на пятку. — Первый — что причитается. Второй — что взято. Третий я веду для себя.

— Покажите мне эту тетрадь.

Он показал.