Страница 23 из 66
Я поднял бровь. Агромант? Недавно сам об этом думал.
— Агроном в некромантической земле, — пояснил он. — Приемлемо, по-моему.
Агромант. Мне однозначно нравилось, как это звучит. Странно, нелепо и почему-то совершенно правильно.
— Живко?
— Да, господарю?
— Спасибо за чай. И за новое слово.
Он кивнул, забрал чашки и скрылся в доме. Перед тем, как зайти, сказал:
— Используйте эти три дня с умом и сажайте больше. Урожай к четвергу должен быть втрое больше, чем в прошлый раз. Если вам дадут патент, нужно быть готовым. А если не дадут… Вы всё равно должны быть готовы.
Я кивнул, глядя, как Костадин аккуратно подвязывает томатный куст. Одна из тех золотисто-розовых птичек снова сидела у него на шлеме и чистила перья.
Агромант, значит. Ну что ж.
Тогда за работу.
Глава 9
Три дня ожидания, на мой взгляд, хуже, чем три недели работы.
Работа отвлекает, а ожидание тянет жилы. Ты копаешь грядку, а в голове крутится: а вдруг аптекарь найдёт что-то не то? Поливаешь томаты и… а вдруг Чорбаджия уже сидит у Димитра и объясняет, какие страшные последствия бывают от некромантических овощей? Ложишься спать, и потолок шепчет: «Патента не будет, дурак, собирай вещи».
Потолок, конечно, не шепчет. Это я сам себе шепчу, что ещё хуже.
Живко, надо отдать ему должное, эти три дня был образцовым дворецким. Чай подавал вовремя, замечания отпускал умеренно, а когда я в четвертый раз за вечер спросил: «Как думаете, всё будет нормально?» — ответил с убийственным спокойствием:
— Господарю, если бы я нервничал каждый раз, когда что-то могло пойти не так, я бы истёр себе нервы до дыр. А у меня их, строго говоря, уже нет. Поэтому работайте и не думайте. Работа лечит всё, кроме смерти. Да и смерть, как видите, тоже не конец.
Философия от зомби. Сделал бы себе футболку с таким принтом, если бы тут были футболки.
Зато в плане работы три дня оказались ударными.
Птичья дудка творила чудеса. Золотисто-розовые птицы, которых я теперь вызывал каждое утро коротким свистом, оказались потрясающими опылителями. Они порхали между цветами, перенося пыльцу с точностью, которой позавидовал бы любой тепличный робот. Урожай рос быстрее, и становился обильнее. Там, где раньше на кисти было три томата, теперь наливались пять-шесть. Перцы стали длиннее и мясистее. Даже тыква, кажется, повеселела. Ну, насколько тыква с хронически недовольной физиономией может повеселеть. Не хмурилась, и на том спасибо.
Я расширил буферную зону, пересадив ещё десяток розовых кустов из одичавших зарослей во дворе и разместил их в шахматном порядке между овощными грядками. Идея была простая: чем равномернее розы распределены по участку, тем стабильнее фильтрация некроэнергии. Велизар держал розы и овощи отдельно. Я их смешал, и результат был налицо: ночные томаты второго поколения были ещё крупнее, ароматнее и почти не мерцали. То есть мерцали, конечно, но так… деликатненько. Не как помидор с кладбища, а как элитный сорт с характером.
Маркетинг начинается с продукта. Спасибо, Геннадий Палыч, хоть чему-то научили в том опенспейсе.
На второй день ожидания кое-что случилось.
Я работал в средней зоне, пересаживая очередной розовый куст, когда земля метрах в пяти от меня начала шевелиться. Характерное так шевеление, которое я уже видел.
Я замер с лопатой в руках и уставился на бугрящуюся почву.
— Живко, — позвал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У нас, кажется, новый сотрудник.
Живко вышел на порог, посмотрел и кивнул:
— Я ожидал этого. Вы расширили посадки, земля активизировалась. Логично, что проснётся ещё кто-то.
Скелет поднимался медленнее, чем Костадин. Сначала показались руки, потом плечи и голова. Этот скелет был… другим. Пониже ростом, потоньше в кости. Без кольчуги, зато в остатках кожаного жилета и чём-то, что когда-то могло быть штанами. На черепе ни шлема, ни следа от ударов. Зато в пустой глазнице был какой-то сухой, почти окаменевший цветок.
Скелет выбрался, отряхнулся (привычка, видимо, пережившая хозяина) и огляделся. Увидел меня, чуть склонил голову. Заметил Костадина, который полол грядку и не обращал на новичка ни малейшего внимания. А после… замер при виде розового куста.
Я затаил дыхание.
Скелет подошел к кусту, и костлявые пальцы невероятно бережно коснулись бутона. После этого скелет опустился на колени и начал рыхлить землю вокруг куста, аккуратно убирая комки и камешки.
— Добри, — произнёс Живко. — Если мне не изменяет память, это Добри. Садовник, что был при болярском дворе и ухаживал за местным розарием. Погиб вместе с остальными при набеге.
— Садовник? — переспросил я.
— Каждый скелет помнит то, что делал при жизни, господарю. Костадин был воином, вот он охраняет и наводит порядок. Добри, как садовник, будет ухаживать за растениями.
Я смотрел, как скелет средневекового садовника с окаменевшим цветком в глазнице нежно окучивает мой розовый куст, и чувствовал одновременно восторг, жуть и какую-то совершенно необъяснимую нежность.
— Здравствуй, Добри, — тихо сказал я.
Скелет поднял голову, посмотрел на меня и… воткнул себе за ворот жилета свежий розовый бутон. Чёрный, разумеется, но очень красивый.
Живко хмыкнул:
— Эстет. Я его хорошо помню. Велизар говорил, что Добри — единственный скелет с чувством прекрасного.
У меня теперь два скелета-работника, воин и садовник в прошлом. Некромантическое кадровое агентство работает исправно.
Впрочем, от Добри оказалась и практическая польза, которой я никак не ожидал. К вечеру второго дня я заметил, что розовые кусты, вокруг которых он хлопотал, выглядели заметно лучше остальных. Листья ярче, бутоны крупнее, а стебли крепче. Будто скелет, ухаживая за ними, передавал какую-то энергию. Или, может, розы просто чувствовали заботу? Звучит безумно, но на этом участке безумное давно стало нормой.
Живко чуть позже подтвердил мою догадку:
— Скелеты — часть этой земли, господарю. Они несут в себе ту же некромантическую энергию. Когда Добри прикасается к растению, он, сам того не зная, подпитывает его. Как, скажем, живая вода. Ну, не совсем живая, вы поняли.
— То есть чем больше скелетов работает на участке, тем лучше растёт урожай? — сделал вывод я.
— В определённых пределах, да. Велизар использовал до пяти одновременно. Больше нельзя, потому что земля начинала перенасыщаться.