Страница 42 из 84
- Да.
Заседание длилось два часа. В конце прокурор потребовал заключить меня под стражу до установления времени смерти Мартова. Сафронов отказал: прямой связи с убийством не было, а мой поступок на выставке и добровольное признание снижали риск бегства.
Корнев оставил домашний надзор.
В коридоре он вернул мне шляпу.
- Не благодарите. Если врач определит смерть до двух часов ночи, вас арестуют.
- А если после?
- Тогда вы останетесь человеком, который отпустил свидетеля без защиты. Это не преступление. Просто ошибка.
Просто.
Когда я вернулся в Серебряный ключ, из классной комнаты доносился голос Милолики.
- Не получается.
- Отпусти, - ответила Таисия. - Плечо вверх не поднимай. Мы работаем пальцем, а не всей княжеской фамилией.
- Фамилия мешает.
- Иногда. Положи руку. Вдохни. Теперь ещё раз.
Я остановился у приоткрытой двери.
Милолика сидела за столом в светлом домашнем платье. Правое предплечье лежало на валике. Таисия устроилась напротив, левая ладонь у неё была перевязана, правую поддерживал ортез.
На салфетке стояли три деревянных столбика. Мила должна была согнуть указательный палец и коснуться ближайшего, не двигая запястьем.
Она попыталась. Палец дрогнул, плечо поднялось, столбик упал.
- Видишь? Опять, - сказала дочь.
- Вижу.
- Вчера я могла.
- Вчера было вчера.
- Ненавижу это.
- Можно ненавидеть. Только положи столбик обратно.
Мила сделала это левой рукой.
- А если во второй раз будет хуже?
- Остановимся и запишем. Неудача тоже показывает, что менять.
- Ты не сердишься?
- На палец? У него мало власти в доме.
Милолика фыркнула и расслабила плечо. При следующей попытке кончик пальца сдвинулся. Не дотянулся до столбика, но движение было чище.
- Вот, - сказала Таисия. - Сегодня меньше, зато без помощи плеча.
Дочь улыбнулась.
Я вспомнил день, когда она впервые попыталась встать после ранения. Она упала на колени, а я приказал вынести из комнаты кресло, о которое она споткнулась. Будто мебель виновата. Будто никто не должен был видеть, что Милолике трудно.
Я никогда не показывал ей собственных ошибок. Только исправленные решения и закрытые двери.
- Папа, ты давно стоишь? - спросила она.
- Достаточно, чтобы узнать о злоупотреблении фамилией.
- Таисия говорит, она мешает пальцу.
- Я сказала «иногда», - уточнила Таисия.
Я вошёл. Милолика заметила чиновника в коридоре.
- Тебя не арестовали?
- Пока нет.
- Ты сделал что-то плохое?
Вопрос был простым. Ответа такого же качества у меня не было.
Я сел рядом.
- Я поехал на встречу один и никому не сказал. Человеку, с которым я встречался, угрожали. Потом его убили. Если бы я попросил помощи, он мог остаться жив.
Мила нахмурилась.
- Ты знал, что его убьют?
- Нет.
- Тогда это ошибка?
- Очень тяжёлая.
Она посмотрела на Таисию.
- Его тоже надо заставить повторить движение правильно?
- Если движение можно повторить, - ответила Таисия. - Некоторые ошибки исправляют не повторением, а правдой о них.
Я рассказал дочери, что сделал на комиссии. Не все подробности, но достаточно. Она слушала, не отводя глаз.
- Бабушка говорит, князья не оправдываются, - сказала Мила.
- Бабушка ошибается.
Произнести это перед дочерью оказалось труднее, чем перед комиссией признать тайную поездку.
Милолика коснулась указательным пальцем дерева. Не столбика, просто поверхности стола.
- Тогда ты завтра снова попробуешь не делать всё один.
- Попробую.
Она кивнула и объявила занятие законченным.
Вечером Таисия пришла в кабинет. Чиновник пропустил её после осмотра корзинки с чистыми повязками, словно между бинтами мог скрываться экипаж.
- Мила уснула, - сказала она. - Рука спокойная. Повторять движение завтра будем один раз, не больше.
- Вы пришли сообщить только это?
- Нет. Пришла спросить, зачем вы рассказали ей о Мартове.
- Вы сами требовали правды.
- Я требовала её от вас, а не десятилетнего ребёнка.
- Я не хотел, чтобы она услышала от слуг.
Таисия поставила корзинку на стол.
- Это разумно.
Я ждал продолжения.
- И? - спросил я.
- Что «и»?
- Обычно после признания моей разумности следует удар по другому месту.
- Не сегодня.
Она подошла к камину. Огонь подсвечивал выбившуюся прядь у виска. На левой ладони белела свежая повязка. Правой она уже могла осторожно поправить край рукава, но делала это медленно.
- Я виноват в том празднике, - сказал я.
Таисия повернулась.
- Бомбу заложили вы?
- Я настоял, чтобы балерину установили в детской. Феликс предлагал отложить представление: механизм опаздывал с проверкой. Я хотел показать гостям, что семья не боится слухов о неполадках на мануфактуре.
- Вы знали о взрывчатке?
- Нет.
- О переделке?
- Нет.
- Тогда вы отвечаете за самоуверенность. Не за чужое убийство.
- Милолика потеряла движение из-за моего решения.
- И теперь вы решили, что должны всю жизнь держать её рядом с этой минутой?
Я нахмурился.
- Я пытаюсь вернуть ей то, что было.
- Нет. Иногда вы пытаетесь вернуть себе день до праздника. А Мила уже живёт после него.
Её слова не утешали. Именно поэтому им можно было верить.
- Почему моя вина должна лишать её права жить без страха? - продолжила Таисия. - Вы боитесь за неё, закрываете двери, решаете вместо неё, не показываете своих ошибок. В результате она учится не тому, что мир безопасен. Она учится, что вы не выдержите её неудачи.
Я подошёл ближе.
- Вы всегда говорите так с людьми, которых хотят арестовать?
- Только с теми, кто упорно просит не жалость, а разрешение мучиться.
- А если я не знаю другого способа помнить брата?
Её лицо смягчилось.
- Помните его живым. Он ведь наверняка делал что-нибудь, кроме того, что умер за Милу.
Я рассмеялся. Коротко и неожиданно.
- Он жульничал в карты. Очень плохо.
- Вот. Уже лучше.
Мы стояли близко. Я видел тонкую складку между её бровями, след копоти у манжеты, неровный край повязки. Хотел поправить его, но не поднял руки.
- Таисия, если слушание освободит вас...
Она ждала.
Я мог попросить остаться. Сказать, что дом без неё снова станет только домом. Что дочь ищет её взгляд после каждого движения. Что я сам прислушиваюсь к шагам в коридоре и различаю их среди других.