Страница 47 из 50
Впервые за двадцать лет мне не надо было быть самой умной гадиной в комнате, чтобы выжить. Можно было просто постоять за чужой спиной, и плевать, что этот спаситель по утрам маниакально выравнивает чашки по линейке.
Давид не оборачивался, он смотрел в след Вадима. Но вдруг его левая рука, та, что не попадала в объективы камер, опустилась вниз. Он вслепую нащупал мои трясущиеся пальцы.
Я чуть не поперхнулась воздухом. Этот простой жест пробил мою панику быстрее любого успокоительного. Я судорожно выдохнула, словно вынырнула со дна бассейна, и вцепилась в его пальцы. Я больше не одна.
— Давид Александрович, — Вадим обернулся и попытался сделать лицо доброго папочки. Но голос предательски дал петуха. — Вы не понимаете, во что лезете. Это подлинники. Моя бывшая жена мошенница. Я просто хочу справедливости, и чтобы она ответила по закону.
— Закройте рот, Уваров, — ровно произнёс Давид.
Он даже не повысил голос. Но сказал это с такой брезгливостью, будто просил уборщика убрать дохлую крысу с ковра.
Вадим поперхнулся воздухом, а зал затих. Толик, парень нашей Светки, стоявший за пультом управления экранами, громко и радостно хрюкнул. Давид свободной рукой брезгливо поправил микрофон. Включился тот самый режим «адвоката-мясника», за который ему платили миллионы.
— Давайте разберём ваш дешёвый цирк, Вадим Сергеевич, — Давид кивнул на огромные экраны у нас за спиной. Там всё ещё висели сканы старых бумаг с моей девичьей фамилией. — Статья триста двадцать седьмая Уголовного кодекса, подделка документов. До семи лет лишения свободы. С вашей нежной конституцией тела вам в тюрьме не понравится. Там нет ортопедических матрасов.
— Это настоящие отчёты! — завизжал Вадим.
Его глянцевая улыбка сползла окончательно. Под ней оказался очень суетливый, красный и потный мужик.
— Вы защищаете воровку! — брызгал он слюной.
Давид только коротко хмыкнул.
— Настоящие? — переспросил он. — Толик, увеличь второй абзац.
Толик радостно защёлкал мышкой. На весь экран вылезло мыльное пятно скана.
— Дата составления: октябрь две тысячи двенадцатого года, — отчеканил Давид, разрезая тишину зала. — А теперь смотрим на реквизиты банка в левом нижнем углу. Этот расчётный счёт банк открыл только в январе тринадцатого. Вы сляпали это дерьмо из старых бланков Агнии. Знаете, Уваров, у меня студенты-первокурсники справки от венеролога подделывают талантливее, чем вы. Вы даже шрифты не смогли нормально свести. Это фиаско.
По залу прокатился гул. Журналисты радостно защёлкали камерами, чуя запах свежей крови. Я стояла, сжимая горячую руку Давида, и чувствовала, как ко мне возвращается злость. Мой внутренний стратег наконец-то очнулся от комы, выпил эспрессо и взял в руки биту.
— Не пытаетесь её отмазать! — голос Вадима сорвался на мерзкий фальцет.
Фасад идеального кандидата рухнул. Команда его пиарщиков в толпе уже делала вид, что они тут просто мимо проходили. Кто-то судорожно звонил по телефону, прикрывая лицо папкой.
— Я констатирую факты, — Давид стоял как монолит. — Прямо сейчас тысячи людей в трансляции видят, как вы трясёте фальшивкой. Завтра утром моя контора подаёт иск о защите чести и деловой репутации. Сумма будет такой, что вам придётся продать почку вашей новой любовницы. И да, мы добавим заявление о клевете. Посмотрим, как избиратели проголосуют за уголовника.
— Вы… две гниды! — заорал мой бывший муж на весь зал.
Человек, который учил меня «держать лицо» и медитировать по утрам, сейчас тяжело дышал, багровел и выглядел так, будто его сейчас хватит удар.
Я аккуратно вытащила свои пальцы из руки Давида. Тепло никуда не ушло и шагнула вперёд. Настала моя очередь.
— Вадим, — сказала я просто и спокойно. Эхо разнесло мой голос по бетонным стенам. — Двадцать лет я обслуживала твою идеальную картинку, улыбалась на приёмах и покрывала твои косяки.
Я посмотрела в толпу и увидела нашу дочь. Ангелина стояла у колонны и снимала всё на телефон. Наверняка уже придумала какую-то едкую подпись для ТикТока, но в её глазах не было привычного юношеского стёба. Она смотрела на меня с восхищением.
— Ты думал, что ударишь меня моим же прошлым, и я свернусь в клубочек от стыда, — продолжила я. — Потому что ты сам до одури боишься правды. А для меня это просто факт. Да, я врала ради тебя. Да, я была полной дурой. И мне за это очень стыдно.
В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник с газировкой.
— Но знаешь, в чём разница? — я посмотрела прямо в его бегающие глаза. — Я больше не боюсь. Настоящая сила — это не орать на публику и не лепить кривые подделки. Это выйти и сказать:«Я облажалась, но больше так жить не буду». Агентство «Новая Я» — это место, где люди перестают врать. Тебе тут не место, Вадим. Игра окончена.
Толик, не дожидаясь команды, уже махал двум амбалам из службы безопасности.
— Проводите кандидата в депутаты на улицу, — сухо скомандовал Давид. — У человека паническая атака. И, судя по цвету лица, скоро случится инфаркт. Вызовите ему такси. Желательно эконом-класса, потому что эти двое его скоро по миру пустят.
Охранники подошли и жёстко взяли Вадима под локти.
— Уберите клешни! Мой пиджак стоит дороже вашей жизни! Агния, ты сдохнешь под забором! — визжал он, отчаянно дрыгая ногами в дорогих туфлях.
Журналисты ломанулись за ним, выкрикивая вопросы, от которых Вадиму завтра захочется повеситься. Тяжёлые железные двери с лязгом закрылись.
Зал взорвался. Люди орали, хлопали и свистели. Светка прыгала на месте и душила в объятиях несчастного Толика.
Я медленно повернулась к Давиду. Он стоял, засунув руки в карманы брюк. Мой, уже привычный ледяной циник. Но его серые глаза смотрели на меня как-то… по-другому. С теплом и уважением.
— Знаешь, Орлов, — я сглотнула пересохшим горлом. Сердце колотилось где-то в ушах. — Если ты и дальше будешь так эффектно разваливать дела, мне придётся вписать тебя в своё завещание.
— Упаси господи, Уварова, — хмыкнул он и педантично стряхнул несуществующую пылинку с манжеты. — Твоё завещание — это куча долгов и банка дешёвого растворимого кофе. А за руку я тебя держал из чистого эгоизма. Боялся, что ты грохнешься в обморок и испачкаешь мне ботинки своей помадой.
— Врёшь.
— Вру, — на удивление легко согласился он.
Он чуть заметно улыбнулся. И эта кривоватая, усталая улыбка пробила меня сильнее, чем все его речи в суде.