Солнце мёртвых

Глава 15 Пожар в тылу

Знак пришёл на пятый день, под вечер, и пришёл он не так, как ждал Юзеф: не связным, не запиской, а собственными глазами, прямо с порога его мастерской.

Пять дней после сходки в подвале бывшей прачечной город жил на пределе, натянутый, как струна, которую вот-вот сорвёт: канонада на востоке то приближалась, отчётливо гремя по ночам, то будто застревала, замирала на день-два, и Юзеф, как и все семеро, ходил по улицам с виду прежним сапожником, а внутри весь состоял из ожидания. Он проверил своё оружие: короткий немецкий карабин, добытый ещё в сорок втором с убитого патрульного и все эти годы пролежавший, обёрнутый в промасленную тряпку, в тайнике под полом сарая, почистил его, смазал, набил обойму той горстью патронов, что берегли годами по одному, по два, выменивая на хлеб и на молчание. Раздал по своей цепочке, трём людям, что подчинялись лично ему, короткие, без лишних слов, приказы: быть готовыми, ждать сигнала, оружие держать под рукой, но на виду не показывать.

И вот на пятый день, ближе к вечеру, когда Юзеф стоял у окна мастерской, машинально постукивая молотком по колодке, хотя работа давно не шла на ум, он увидел на улице то, чего не видел за все пять лет немецкой власти в городе.

Немцы бежали.

Не отступали организованно, колонной, под командой, как отступают дисциплинированные войска, а именно бежали: в беспорядке, налегке, бросая на ходу то, что мешало бежать быстрее. Мимо окна мастерской, по главной улице, катились грузовики, набитые солдатами сверх всякой меры, солдаты сидели и на крышах кабин, и на подножках, цепляясь друг за друга; следом, без всякого строя, тащились повозки с каким-то скарбом, некоторые опрокинутые, брошенные посреди дороги; а следом за повозками бежали пешие, без оружия иные, без касок, с расстёгнутыми воротниками, и лица у них были такие, каких Юзеф никогда прежде у немцев не видел: не лица победителей, не лица хозяев, а серые, вытянутые, испуганные лица людей, которые видели за спиной у себя что-то, отчего бегут не оглядываясь.

Юзеф стоял у окна, забыв про молоток в руке, и смотрел на эту картину так долго, что не сразу заметил, как рядом с ним оказался Кароль, вбежавший в мастерскую без стука, без предисловий, задыхаясь.

— Юзеф! Видел? Комендатура горит! Сами подожгли, бумаги жгут, документы, а сами уже машины грузят!

— Вижу, — сказал Юзеф, и голос его, к собственному удивлению, был спокоен, хотя внутри всё колотилось и рвалось. — Стефан знает?

— Бегу к нему сейчас же. Он велел, если такое увидим, — сразу к нему, не мешкая, знак дать он один имеет право, помнишь уговор.

— Помню, — сказал Юзеф. — Беги. Я своих собираю тем временем, чтоб время не терять, а команду ждать будем на месте, все трое со мной.

Кароль исчез так же стремительно, как появился, а Юзеф, оставшись один, ещё с полминуты стоял у окна, глядя, как катится и катится мимо это позорное, испуганное, разбитое немецкое бегство, а потом положил молоток на верстак, аккуратно, будто и не собирался никогда больше к нему притронуться, снял с гвоздя старую куртку, в подкладке которой был зашит нож, спустился в подвал, вытащил из-под пола тайник с карабином, и, вооружившись, вышел на улицу, где к нему уже подтягивались, один за другим, его люди, те трое, что стояли под его началом, с лицами напряжёнными, но твёрдыми, с тем самым выражением, какое пять дней назад Юзеф видел у Стефана в подвале, а теперь, как в зеркале, узнавал в самом себе.

Знак пришёл ещё до захода солнца.

Стефан появился на условленном месте: на пустыре за костёлом, куда сходились по одному, тем же путём, что и всегда, и Юзеф, увидев его издали, сразу понял, что решение принято, потому что вместо прежней сухой осторожности в лице Стефана была теперь та собранная жёсткость, с какой человек берётся за оружие после долгого ожидания.

— Началось, — сказал Стефан, не тратя слов на предисловия. — Немец бежит по всему городу, гарнизон снимается, комендатура жжёт бумаги, а сама уже не охраняется — над ней сейчас с полсотни фольксштурмовцев, не больше, ребята Влодека их и без нас возьмут голыми руками. Такого случая не будет второго. Поднимаем всех. Задачи прежние, как договаривались год назад: мост, телефонная станция, склад на товарной, комендатура. Твои люди, Юзеф, идут на мост. Держите его, что бы ни было, покуда немец не взорвал, — если он мост подорвёт при отходе, наши, что идут следом, застрянут на переправе, а нам это дороже всего обойдётся. Понял задачу?

— Понял, — сказал Юзеф.

— Тогда с богом, — сказал Стефан, и в этих двух коротких словах, сказанных сухим учительским голосом человека, давно не верившего вслух ни в какого бога, было столько же силы, сколько в иной долгой речи.

К мосту шли не улицей, а через дворы и пустыри, тем путём, что Юзеф со своими людьми исходил вдоль и поперёк ещё год назад, готовя именно этот час, и оттого добрались быстро, без лишнего шума, и залегли в кустах у самого берега, откуда открывался вид на низкий деревянный мост через реку: тот самый, единственный на много вёрст в обе стороны, через который должна была пройти вся немецкая техника, отступающая с востока, и через который, если он уцелеет, пройдут потом и те, кто идёт следом за немцем.

У моста стояли двое часовых, и Юзеф, глядя на них в сгущающихся сумерках, впервые за пять лет подполья почувствовал не страх, а то холодное, рабочее спокойствие, с каким мастер берётся за привычное дело: план этой атаки он с товарищами отрабатывал в голове десятки раз за минувший год, зная, что рано или поздно час придёт, и вот он пришёл, и всё, что оставалось, было исполнить давно продуманное, без суеты, без лишних движений.

Часовые не походили на прежних, самоуверенных, что стояли тут месяцами, лениво поглядывая на редких прохожих. Эти двое нервничали, курили одну самокрутку за другой, то и дело поглядывали в сторону востока, откуда доносился гул, и переговаривались вполголоса, коротко, будто и сами понимали, что стоят на посту, который вот-вот некому будет сдавать. Один из них, помоложе, снял было каску и тут же снова надел, будто устыдившись самого этого движения. И по этому мелкому, незначащему жесту Юзеф, наблюдавший из кустов, понял окончательно то, что уже чувствовал по всему городу: этих людей больше не держит здесь ничего, кроме приказа, а приказ, отданный людьми, которые уже сами бегут, весит немного.

— Ждём, пока совсем стемнеет, — прошептал Юзеф своему соседу, жилистому слесарю Грише. — Ещё минут десять, и пойдём.