Страница 33 из 105
Он стоял и слушал этот дальний гул, тот же самый, что услышал давеча сквозь окно мастерской, и понимал: пять лет назад точно такой же гул нёс в его город смерть, а теперь, кажется, несёт нечто прямо обратное, и от этой мысли у него снова, как давеча, странно и часто забилось сердце, и на этот раз он уже точно знал, что это было за чувство, забытое, полузнакомое: надежда, которую он не позволял себе все эти пять лет, а теперь, кажется, вновь имел на неё право.
Он вспомнил, как в сентябре тридцать девятого, за неделю до немцев, отец его, старый Виняж, тоже сапожник, тоже стоявший у этого же верстака до самой своей смерти в сорок первом, говорил ему, тогда ещё мальчишке: «Юзек, запомни, что бы ни случилось: сапог человеку нужен всегда, и в войну, и в мир, и покуда люди ходят по земле, нашему ремеслу конец не придёт». Тогда Юзеф не понял до конца этих слов, счёл их стариковским утешением, годным разве что для собственного успокоения. Теперь, идя тёмным переулком навстречу тому, что могло стать концом пятилетней немецкой ночи, он вдруг понял их иначе: отец говорил не про сапоги. Отец говорил про то, что жизнь, обыденная, упрямая, простая жизнь человека, чинящего чужую обувь, переживёт любую власть, любую оккупацию, любой страх, переживёт, потому что люди будут ходить по земле, что бы над ними ни творилось, и кому-то надо будет чинить их сапоги, и в этом упрямом продолжении обычного дела и была та сила, что в конце концов оказывается сильнее любого немца.
Он прошёл мимо своей мастерской, тёмной, запертой на ночь, и на миг остановился, глядя на низкую дверь, за которой стоял его верстак, его молотки, его недошитый сапог, оставленный на колодке ещё утром, когда он впервые услышал канонаду. Завтра, подумал он, если Стефан даст знак, этот верстак, может статься, придётся бросить, и, может, навсегда, и, может, сам он до завтрашнего вечера не доживёт. Но эта мысль, прежде пугавшая его, теперь отчего-то не пугала вовсе, а стояла в нём спокойно и твёрдо, как стоит в человеке решение, принятое не сгоряча, а выношенное годами.
Он поднял воротник, спрятал руки в рукава и пошёл домой, тёмными знакомыми переулками, сапожник Юзеф Виняж, каким его знал весь квартал, человек без особых примет и без особой судьбы. А внутри него, невидимый никому, уже собирался, готовился, ждал своего часа тот другой человек, каким он станет через несколько дней, когда придёт настоящий знак, и каким, по правде говоря, был все эти два года подполья, только до сегодняшнего вечера не смел признаться в этом даже самому себе.