Солнце мёртвых

Десять минут тянулись дольше, чем весь прошедший год ожидания. Юзеф чувствовал, как колотится сердце, как пересохло во рту, как рука на рукояти ножа то и дело сама собой сжимается крепче, чем нужно, но он заставлял себя дышать ровно, считать про себя, не позволять телу выдать нетерпение раньше срока. Наконец сумерки сгустились настолько, что фигуры часовых у моста стали лишь тёмными пятнами на фоне ещё чуть светлевшего неба, и Юзеф тронул Гришу за плечо: пора.

— Ты заходишь слева, я справа, — прошептал он. — Стах и Марек прикрывают со стороны дороги, на случай если ещё кто подойдёт. Часовых — тихо, ножом, чтоб выстрела не было раньше времени. Пошли.

Дальнейшее заняло, наверное, не больше двух минут, но эти две минуты Юзеф запомнил потом на всю жизнь так ясно, как не помнил ни один день из своих прежних, довоенных, спокойных лет: бросок через открытое пространство в последних сумерках, короткая, безмолвная возня у моста, и тишина, тяжёлая, звенящая тишина, наступившая, когда оба часовых были сняты и мост, впервые за пять лет, оказался не под немецкой, а под польской охраной.

Юзеф стоял у перил, тяжело дыша, с ножом в руке, и смотрел на тёмную воду внизу, и осознавал: вот, свершилось. Не в высоких словах, не так, как рисовалось это ему в редкие минуты мечтаний за все годы подполья, а буднично, страшно, в двух минутах возни в темноте. Но свершилось, и мост теперь его, и держать его нужно, что бы ни случилось, до тех пор, покуда не подойдут те, ради кого всё это затевалось.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и получаса, как со стороны немецкой части города, той, что лежала восточнее моста, послышался гул моторов, и Юзеф, залёгший со своими людьми у самого въезда на мост, готовясь встретить любого, кто попробует подойти, увидел в свете фар не немецкую, а другую, незнакомую по силуэту колонну машин, идущую медленно, осторожно, с потушенными почти огнями, и сердце у него зашлось так, что на миг он забыл, как дышать.

— Кто идёт? — крикнул он в темноту, на том языке, на каком единственно надеялся быть понятым в эту минуту, — по-русски, с трудом, отвыкшим за годы немецкой оккупации языком, но выговорил чётко, во весь голос, чтобы не осталось сомнений.

Из темноты, из головной машины колонны, донёсся ответ, короткий, властный, тоже по-русски, и по этому короткому ответу, по самой его интонации, звучавшей так, как могла звучать только речь человека, для которого нет нужды таиться и прятаться на этой земле, Юзеф понял сразу, ещё до того, как разобрал слова: свои.

— Мост держим, — крикнул он в ответ, и голос его сорвался на последнем слове, потому что вместе с этим криком из него вырвалось всё, что копилось пять лет молчания, страха, тайных сходок и потерянных товарищей. — Держим мост! Свои здесь! Поляки! Мост цел, проходите!

Колонна остановилась в нескольких десятках метров, и из головной машины выпрыгнул человек в незнакомой Юзефу форме, невысокий, коренастый, с автоматом на груди, и подошёл ближе, вглядываясь в темноту, где залёг Юзеф со своими, и Юзеф, поднявшись во весь рост, чтобы его было видно, впервые за пять лет вышел навстречу вооружённому человеку не с ужасом, а с радостью, от которой перехватывало дыхание.

— Кто такие? — спросил подошедший настороженно, как спрашивает человек, привыкший на войне не верить сразу никому.

— Подполье, — сказал Юзеф, и голос его дрожал, но он не стыдился этой дрожи. — Городское подполье. Держим мост со вчерашнего… то есть с сегодняшнего вечера. Немец бежал, мы заняли, чтоб он не взорвал при отходе. Ждали вас.

Человек оглядел его, оглядел троих товарищей, что стояли за спиной Юзефа с оружием в руках, оглядел сам мост, целый, невредимый, и что-то в его настороженном лице чуть смягчилось. Не до конца, война ещё не кончилась, доверять с ходу такой человек не привык, но достаточно, чтобы Юзеф понял: первую проверку они выдержали.

— Молодцы, — сказал человек коротко, и в этом одном слове, произнесённом сухо, по-военному, без всякой торжественности, для Юзефа было больше, чем во всякой длинной благодарственной речи. — Мост нужен позарез, вы нам жизнь спасли, считай. Держите его и дальше, покуда наши сапёры не проверят, — немец мог заминировать заранее, а вы, поди, не сапёры. Понял?

— Понял, — сказал Юзеф.

Колонна тронулась дальше, осторожно, по проверенному Юзефом и его людьми мосту, а Юзеф остался стоять на берегу, глядя, как одна за другой проходят машины, и как впервые за пять лет по этому мосту, по этой земле, движется чужая, нет, поправил он себя тут же, своя, не чужая уже, сила, идущая не покорять, а освобождать.

Только глубокой ночью, когда мост был передан подошедшим сапёрам и Юзеф со своими людьми наконец мог перевести дух, к нему на берег прибежал запыхавшийся мальчишка-связной, из тех, кого подполье использовало для самых срочных вестей, и, отдышавшись, выпалил разом всё, что знал: комендатуру Влодек взял без единого выстрела, немецкая охрана оттуда разбежалась ещё до подхода, застав лишь дотлевающие в печи бумаги; телефонную станцию взяли тоже без потерь, немец там почти не оборонялся, бежал раньше, чем подполье успело подойти; а вот у склада на товарной вышло хуже: немецкая охрана, застигнутая врасплох, всё же успела дать несколько очередей, и один из людей Стефана, молодой парень, которого Юзеф знал в лицо, но, как и уговаривались все эти два года, не знал по имени, был убит на месте, а другой ранен в руку, но склад всё равно взяли и удержали, не дав немцу поджечь его при отступлении, как тот, видно, собирался.

Юзеф выслушал это молча, и радость, что ещё минуту назад полнила его при виде проходящей колонны, на миг помутнела горечью: этот безымянный, погибший этой ночью парень был, наверное, из тех, кого он видел когда-то мельком на сходках, кому, может, пожимал руку в темноте подвала, не спрашивая имени, как то было заведено меж них. В самую ночь освобождения этот человек лёг в польскую землю, не дожив до неё свободной ни одного дня.

Юзеф стоял, сжимая карабин отвыкшими от долгого напряжения руками, и смотрел на проходящую колонну, и знал: завтра, если доживёт до завтра, он вернётся в свою мастерскую, к своему верстаку, к недошитому сапогу, оставленному на колодке. Только мастерская будет уже другая.