Страница 56 из 76
Глава 17
Пообещав людям, что толпились у калитки, что всех приму, я зашел домой, чтобы умыться и переодеться. Недовольный Ерофей угрюмо взглянул на меня.
— Ты где так долго был? Уже слухи начали ходить, будто убили тебя.
— Ходил на Кайскую сопку.
— Зачем? — удивился он. — Какого лешего ты там потерял?
— Разобрался с убийцей, который там обитал.
— Как это «разобрался»? — нахмурил он брови и еле слышно спросил: — Убил, что ли?
— Так и есть. Убил.
Я стянул сапоги, вытащил из сундука чистую одежду, прихватил полотенце и двинулся к выходу, намереваясь помыться в бане, которую Семен растопил к моему возвращению, но Ерофей преградил мне путь.
— Погоди-ка, а если власти про это прознают? На каторгу отправят.
— Нет, не отправят. Наоборот, наградят. Я уже был в управе и обо всем рассказал.
— Не верится как-то. Брешешь поди.
— Вот увидите, — я обошел его, вышел на улицу и двинулся к бане.
Банька наша топилась по-черному, то есть дым выходил из двери и небольшого отверстия в стене, а не через дымоход, поэтому все стены и потолок густо покрывала сажа, отчего баня стала черной.
Как только зашел в предбанник, первым делом вдохнул терпко-смолистый запах, пропитавший все вокруг. Быстро сбросив грязную одежду, зашел в баню. Ощущение, будто переместился в знойную пустыню, которая пролегала на западе моей прошлой империи. Горячий сухой воздух обволакивал, словно пуховое одеяло.
Опустившись на прогретую обжигающую лавку, закрыл глаза и дал себе время, чтобы насладиться этими необычными ощущениями. Дыхание стало ровным и глубоким, натруженные мышцы расслабились, мысли, что роились в голове, испарились. Я просто сидел в горячей бане и глубоко дышал.
Только когда по спине побежали мурашки, что означало, что мое тело прогрелось, я набрал в таз холодной воды из чугунного котла, добавил кипящей воды с печи и начал мыться. Новое душистое мыло, которое подготовил Семен, приятно пахло чем-то цветочным и давало густую пену. Я намылился с ног до головы два раза, затем облился теплой водой, а потом холодной.
Однако и на этот раз я был недоволен. Мне до сих пор казалось, будто от меня пахнет разложившимися телами, что лежали в пещере. Думаю, этот запах еще долго будет преследовать меня.
Я занес из предбанника березовый веник, замочил его в горячей воде и начал растираться. Тер тщательно, поэтому вскоре был красным, как рак в кипятке. Еще раз облившись холодной водой, вышел в предбанник и, приоткрыв день, опустился на лавку.
Прохладный вечерний ветерок приятно обдувал разгоряченное тело. Я подумал о том, что неплохо было бы сейчас выпить кружечку холодного сладкого кваса, какой продают недалеко от библиотеки. Кстати, к учебе надо вернуться. Все-таки я не буду отступать от своего намерения получить медицинское образование.
— Где ваш духогляд? Уже третий день сюда прихожу! — послышался разгневанный мужской голос, доносящийся со стороны дома.
— Сейчас примет. Не надо так нервничать, — попытался успокоить его Ерофей.
— Пусть выходит! У меня батя умирает, а он отсиживается! Эй, знахарь, выходи! Человек умирает, а тебе и дела нет!
Я наскоро оделся и вышел из бани.
— Здесь я, — подал голос, обращая на себя внимание крепкого мужчины лет сорока.
Он был одет как кузнец: кожаный фартук, прожженный местами, рукава простой рубахи закатаны до локтя, высокие стоптанные сапоги тоже в дырах от горячего металла.
— Что у вас случилось? — я подошел к нему, вытирая волосы полотенцем.
— А-а, вот ты где, — обрадовался он, но тут же смутился. — Ты уж прости, что так грубо звал тебя. Боюсь, как бы не помер старик. Болеет сильно.
— Привели? — уточнил я и повесил полотенце на веревку, на которой Семен обычно сушил стиранное белье.
— Нет, не привел. Лежачий он, не встает совсем. Сначала сильно хромал, а сейчас и вовсе ступить не может. Еле-еле по стеночке ходит.
— С чего вы взяли, что он помрет? — деловито спросил Ерофей. — От болезней суставов еще никто не умирал.
— Так ведь кушать перестал. Приходится насильно поить бульонами, чтобы совсем не обессилел. Как думаете, что это может быть? — вопрос он адресовал мне, что явно задело Ерофея, который продолжал строить из себя лекаря.
— Не знаю. Надо смотреть.
— Ну пошли тогда, — кивнул он, и мы двинулись к калитке, где продолжали стоять люди. — Он ведь сам меня к тебе отправил. Говорит, слышал, что хороший знахарь в городе появился. Сам я про тебя в «Вестнике» прочел.
Мы вышли за ворота и двинулись вниз по дороге.
— Где живете? — спросил я.
— Так возле кузницы и живем. Дом и кузницу батя сам построил. Сильный был, да весь высох. Теперь и не скажешь, что первым силачом в городе был и всегда в кулачных боях побеждал. Отощал совсем: кожа да кости.
Мы быстро шли по темной улице, обходя припозднившихся прохожих и сторонясь скачущих всадников. Каменная кузница находилась в самом конце длинной улицы. Дверь была настежь открыта, и из здания доносились звуки ударов молотом, скрежет, выкрики и шум горна. Похоже, у кузнеца работает целая команда.
Сразу за кузницей начиналась огороженная территория, в центре которой высился двухэтажный добротный дом, сделанный из толстых бревен многовековой лиственницы. Хорошо живет кузнец, что не удивительно, ведь без него никуда.
Когда зашли в ворота, нам навстречу выбежали два мальчика-близнеца лет десяти.
— Это и есть тот духогляд? — шепотом спросил один из них, торопливо двигаясь рядом с отцом, который шел большими шагами, размашисто махая руками.
— Не мешайся под ногами. Иди матери помогай, — отмахнулся он от него.
Когда приблизились к дому, мужчина прошел мимо крыльца и двинулся в полутьму двора.
— Куда мы идем? — насторожился я.
После того недоумка, который напал на меня со спины, я решил, что следует быть осторожнее, ведь никогда не можешь быть уверен в истинных намерениях чужих людей. Вдруг этот кузнец тоже на меня «зуб точит», поэтому привел сюда, выдумав историю про больного отца.
— Батя отдельно живет. Уже месяца два как попросился жить в зимней кухне. Детишки шумят, отдыхать мешают, — пояснил он и, вскинув руку, указал на небольшое здание, которое вначале я принял за баню.
В маленьком окошке горел слабый желтый свет.
По каменной дорожке мы дошли до зимней кухни и зашли внутрь. В помещении царила полутьма, едва освещенная тусклым светом старой, покрытой копотью масляной лампы.