Страница 25 из 76
— Пусть будет. Может, этот подонок захочет доделать начатое и ночью к нам полезет? Уж я-то его встречу. У меня под лавкой топор, а у входной двери лопату острую оставил. Пожалеет, что руку на тебя поднял, — он поджал губы и потряс кулаком.
— Спасибо, — сказал я и улыбнулся.
— За что? — удивился он. — Я пока ничего не сделал.
Я не стал отвечать, осторожно лег на свою лавку, чувствуя, как внутри разливается боль. Даже руна «Облегчения боли» не смогла полностью ее заглушить. Ну ничего, завтра будет лучше. Я в этом уверен.
* * *
Всю ночь я проспал без снов, а утром, едва открыл глаза, увидел Алевтину, которая сидела на стуле рядом со мной и с серьезным выражением лица смотрела на меня.
— Что-то случилось? — спросил я хриплым голосом и невольно напрягся.
Она мотнула головой и протянула кружку с остывшим чаем. Я сел и почувствовал резкую боль, что пронзила меня насквозь. Только сейчас я вспомнил о вчерашнем происшествии. Задрав рубашку, переключил зрение и увидел воспаление, оставшееся внутри. Хм, не нравится мне это. Рана хоть и затянулась, но внутри засела болезнь, которая начала расходиться, затрагивая внутренние органы.
Первым делом проверил уровень энергии, нарисовав знаки своего имени. Два знака были яркими, но третий уже еле-еле виднелся. За всю ночь не восстановился. Ну что ж, неплохо было бы прибегнуть к настойкам Ерофея. Вернее, настойкам Степана, ведь это он собирал и измельчал травы, настаивал их, а Ерофей лишь контролировал и читал рецепт из книжки, которую прятал и хранил как зеницу ока.
Я подошел к полке с настойками и выбрал ту, что больше всего подходила. В составе была календула, ромашка и тысячелистник. Потратив немного энергии на усиление свойств трав, выпил бутылек полностью, а остатки энергии пустил на руну «Исцеления». Боль почти пропала, и я с облегчением выдохнул.
— Я испугалась за тебя, — сказала Алевтина, когда я уже хотел выйти из комнаты.
— Не надо за меня бояться. Со мной все будет хорошо, — заверил я и приобнял ее.
— Если ты умрешь… я тоже умру, — прошептала она и подняла на меня глаза, в которых стояли слезы. — Я никому не нужна. Зачем жить?
Я понял весь ужас, который она вчера испытала. Если меня не станет, то Ерофей прогонит ее из дома. Куда ей идти? К злобной сестре, которая мечтает о ее смерти?
— Послушай меня внимательно, — строго сказал я, заглядывая ей в лицо. — Жизнь — самое прекрасное, что может быть. Никогда не думай о смерти. Даже если со мной что-то случится или я уеду, ты не останешься одна.
Девушка мотнула головой и опустила глаза в пол.
— Я никому не нужна.
— Нужна! — твердо сказал я. — Нам с Семеном нужна. Полина о тебе беспокоится и очень жалеет. Еще найдутся люди, которым ты будешь нужна. Ты всего лишь должна выбраться из своей ракушки и начать общаться с другими. Никто не знает, какая ты на самом деле добрая, хорошая и заботливая, кроме нас. Я обещаю, что, прежде чем уйду из твоей жизни, обязательно сделаю все, чтобы ты осталась в хороших руках и ни в чем не нуждалась. Поняла?
Я старался говорить уверенно, чтобы она не сомневалась моих словах.
Девушка кивнула и вытерла набежавшие слезы. В это время в комнату заглянул Семен.
— Вы что здесь? Идите за стол, у меня уже все готово.
Как только мы сели за стол, из комнаты, зевая, показался Ерофей.
— Жив? — спросил он, глядя на меня.
— Как видите, — пожал я плечами.
— Больных принимать будешь?
— Нет. Вся энергия ушла на лечение.
— Ясно, — с недовольным видом ответил он и взялся за ложку.
Алевтина и Семен сидели мрачнее тучи. Они оба дорожили мной, поэтому вчерашнее происшествие вывело их из равновесия. Чтобы хоть как-то отвлечь их от тяжелых мыслей, я решил поговорить о представлении.
— Я вчера все пропустил. Расскажите хоть немного, что на сцене показывали.
Глаза Алевтины тут же загорелись. Она погладила брошь, прикрепленную к домашнему платью, и мечтательно подняла взгляд к потолку.
— Представление как представление, — ответил Семен. — Вышли ряженые, что-то поохали, поахали, покричали, поплясали и ушли.
— Тебе не понравилось? — уточнил я. — Больше с нами не пойдешь?
— Почему сразу «не пойдешь»? Пойду. Может, что-нибудь про индейцев или разбойников будут показывать. Про любовь — скука смертная. На такое меня даже не зовите. Ты-то почему пропустил? Опять спасал кого-то?
— Девушку отравили.
— Ну и городок у нас, — всплеснул он руками. — То травят, то в спину штырь вгоняют. Я уже не говорю про Кайскую сопку. Там вообще ужас какой-то происходит. И куда только городовые с жандармами смотрят? На кой черт они нам, если порядок не могут поддерживать?
— Вот ты у них и спроси, — угрюмо сказал Ерофей и кивнул в сторону окна.
Мы все разом повернулись и увидели, что в калитку заходит наш усатый городовой. В дом он ввалился без стука и, уперев руки в бока, спросил, обращаясь к Ерофею:
— Ну что, допрыгались? Уморили кого-то?
— Доброго утречка, господин, — льстиво проговорил Ерофей. — Может, чаю изволите? Самовар только вскипел, и чай у нас отменный, индийский.
— Ты мне зубы не заговаривай! — прикрикнул городовой на лекаря. — Вчера у всех на виду твоего мальца чуть насмерть не зарезали…
— У всех на виду? Кто-то видел нападавшего? — воспрял я.
— Нет, его не видели. Только тебя окровавленного. Сам-то на кого думаешь? — он прошел к столу, подтянул к себе табурет и грузно сел.
— Ни на кого не думаю, — честно признался я. — Может, кто из «Волков» за Гришку мстил.
— Гришки здесь уже нет. Говорят, его в Саратов конвоировали. Там он свою воровскую жизнь начал и больше всего дел наворотил. А малолеток его всех взяли, сидят суда ждут.
Мы с Семеном переглянулись, прекрасно понимая, что не всех малолеток взяли. Кроме Семена кто-то еще мог остаться.
Городовой снял сумку с плеча, вытащил чернильницу, перо и чистый лист бумаги.
— Показания твои брать буду. Рассказывай, как было.
— Есть ли толк в этих показаниях? — с сомнением спросил я.
— Так положено. К тому же вчера большие люди были свидетелями того, что произошло, и очень просили уладить это дело и найти виновного.
— Кто ж эти большие люди? — осторожно уточнил Ерофей.
— Вас это не касается, — сухо ответил городовой и, обмакнув перо в чернила, приготовился писать. — Рассказывай, как было.