Страница 17 из 76
Мужчина не мог поверить своим ушам, а Семен с облегчением выдохнул и, подмигнув мне, продолжил:
— Куда из дома деньги и украшения пропали?
— Павлику отнесла. Он у меня на карточные игры очень падок. То одному проиграется в пух и прах, то другому. Вот и приходится его выручать. Ни копейки себе не оставляю, все Павлуше несу. Он ведь у меня такой умелый, такой головастый, а на работу не берут. Завидуют, наверное. Да и как не завидовать, когда такой красавец.
— Зачем про меня бате врала?
— Так ведь мешаешь ты мне. Не хочу наследство с тобой делить.
— Какое наследство? — вступил я в разговор. — Кузьма — сильный, здоровый мужчина. Ему еще жить и жить.
— Да как же жить, если Павлуша хотел его колуном по голове ударить и под копыта лошади подложить, чтобы все подумали, будто лошадь его лягнула.
В это время действие руны начало проходить. Фекла нахмурила брови, потерла виски и, встретившись с взглядом с Кузьмой, испуганно вскрикнула.
— Павлуша, говоришь? — грозно прорычал мужчина, испепеляя ее взглядом, полным ненависти и презрения.
— Ой, пошутила я. Все-все неправда. Никакого Павлушу не знаю, в постоялый двор не хожу, — скороговоркой проговорила она, вскочила на ноги и попятилась к двери.
— Лучше убирайся по-хорошему, пока не придушил, — сквозь зубы процедил Кузьма и поднялся со своего места.
Фекла испуганно взвизгнула и бросилась на улицу. Когда послышался скрип калитки и звук быстро удаляющихся шагов, Кузьма рухнул на лавку и обхватил лицо руками.
Мне было жаль его, ведь так тяжело разочаровываться в близком человеке. Но другого выхода не было. Уж лучше горькая истина, чем ласковая ложь.
— Оставайся здесь, — шепнул я Семену. — Отца сейчас лучше не оставлять одного.
Тот кивнул.
Я с трудом поднялся из-за стола и поплелся к выходу. Руки и ноги будто налились свинцом.
— Это ты сделал? — глухо спросил Кузьма, убрав руки от мокрых глаз.
— Да, это я заставил ее говорить правду, — признался я.
— Но я не просил тебя этого делать.
— Семену было плохо, и я посчитал, что обязан вмешаться.
Кузьма бросил на меня долгий изучающий взгляд и кивнул. Я вышел на улицу и направился в сторону дома. Ну и денек сегодня.
* * *
На следующее утро я проснулся и первым делом услышал мелодию. Вскочив на ноги, выбежал из приемной и увидел Алевтину, которая сидела у печи, чистила картошку и еле слышно напевала. Увидев меня, она замолчала и смущенно опустила глаза.
— У тебя очень приятный голос. Продолжай петь, тебе пойдет на пользу, — сказал я, и тут мне пришло в голову, что я вообще ничего не знаю о культурном развитии этого мира.
На улице часто встречал музыкантов, которые играли на различных инструментах и выпрашивали денег, но ведь это не идет ни в какое сравнение с теми представлениями и сложными музыкальными многоголосными композициями, которые частенько показывались в зале торжеств нашего дома.
Я решил узнать об этом у Семена, который все еще не вернулся от отца.
Ерофей еще храпел, поэтому я взялся сам растапливать печь. Алевтина больше не пела. Дочистив картошку, она вышла на улицу выгуливать щенка.
— Прошу простить, — в дом забежал запыхавшийся Семен и, вымыв руки, принялся за приготовление завтрака. — Вчера допоздна с батей за столом просидели. Плохо ему, горюет, но мачеху видеть не хочет. С утра велел собрать все ее вещи и за забор выставить, потому я и опоздал. Сам же он пошел к мировому судье, чтобы развестись с этой змеей.
Он промыл пшено, залил молоком и убрал чугунок в печь. Я же опустился за стол и наблюдал за ним. Парень явно рад избавиться от ненавистной мачехи, но в то же время я видел, как он переживает за отца. Хоть и молод, а понимает, что может чувствовать мужчина, которого предала любимая женщина.
— Я ведь даже не думал, что она такая, — Семен принялся нарезать еще теплый хлеб, который купил по пути. — Получается, что замуж она за батю вышла только ради того, чтобы с него деньги тянуть и своего любовничка содержать. А ведь как искусно притворялась, что любит его. Я ведь думал, что она так отца любит, что из ревности хочет от меня избавиться, а получается, ей наследство было нужно. Вот ведь дрянь какая. Лишь бы только на моем пути не встретилась, а то не сдержусь, — пригрозил он и с силой воткнул нож в деревянную доску, на которой нарезал хлеб. — Актрисулька чертова.
— Кстати, — вспомнил я. — В городе показывают представления с актерами, музыкантами и декорациями?
— На каждой площади и рынке бродячих циркачей, музыкантов и кукольных театров полно, — пожал он плечами. — Но, говорят, где-то на Владимирской в прошлом году московский актер обосновался и что-то там показывает, но сам я не был, не знаю.
— А где эта Владимирская? — заинтересовался я.
— В другом конце города, — махнул он рукой. — Зачем тебе?
— Хочу сходить и посмотреть.
— Только время зря тратить. Не люблю я эти представления. Вранье все. Как-то смотрел на площади, только смех берет. Уж так один актеришка-дурачок старался заплакать, да не смог, только губы кривил. Вот я легко могу заплакать. Только матушку свою родную вспомню, так слезы сами наворачиваются, — признался он и тяжело вздохнул. — Как было бы хорошо, если бы не померла.
— Поэтому ты должен ценить отца. Плохо быть сиротой, — нравоучительно сказал я.
Он с сочувствием посмотрел на меня и кивнул. Только сейчас я вспомнил, что сам являюсь сиротой. Вернее, не я, а Степан. Временами я забывал, что нахожусь в чужом теле и прошлое у меня было совсем другое. Я вырос в полной крепкой семье. Отец мой — Верховный маршал империи, был богатым человеком, поэтому у меня с самого детства было все самое лучшее. Чего не скажешь о Степане Устинове. Мне очень жаль паренька, который перенес столько горя.
После завтрака я поехал в библиотеку, где мы договорились встретиться с Полиной. Она подтвердила, что в городе открылся настоящий театр.
— Давай сходим прямо сегодня, — оживилась она. — Говорят, там показывают новый спектакль по комедии Грибоедова.
— Во сколько?
— Спектакли всегда идут в шесть вечера.
— Хорошо. Я возьму с собой Алевтину и Семена.
Полина поджала губы и, оглянувшись, еле слышно добавила:
— Только проследи за тем, как они выглядят. В лаптях и в грязной одежде туда не пустят. В театре все сливки общества нашего города собираются.
— А меня пустят? — усмехнулся я, оглядев себя.
— Конечно, пустят. Ведь ты будешь со мной, — улыбнулась она.