Страница 41 из 50
На берег вернулись под вой ветра и чей-то хриплый кашель. Мужиков передали скорой. Когда всё наконец хоть на минуту успокоилось, Ника подошла ко мне у катера, молча взяла за повреждённое плечо и нажала ровно туда, куда не надо. Я выругался.
— Болит? — спросила она.
— Нет, мне просто нравится материться на тебя в четыре утра.
— Вывих почти. Или сильное растяжение.
— Потом.
— Сейчас.
— Ника...
— Сейчас, Коршунов.
И вот от такого тона я уже не умел отказываться. Не потому, что боялся. Потому что в нём было слишком много права.
Мы ушли в помещение станции, где гремела печка и пахло горячим металлом. Она велела сесть, стащила с меня мокрую куртку, свитер и начала ощупывать плечо с тем холодным профессионализмом, от которого я всегда одновременно заводился и успокаивался. Чудовищное сочетание.
— Ты весь дрожишь, — сказала она.
— От холода.
— Врёшь.
— Конечно.
Она подняла на меня глаза. И вот тут в маленькой комнате, после воды, страха, спасения и недосказанностей, между нами снова встал тот самый вопрос: что мы вообще теперь друг другу после всей этой боли. Только в этот раз оба уже знали ответ. Хуже. Ближе. Неотменимо.
— Не делай так больше, — сказала она вдруг.
— Как?
— Не бросайся в воду так, будто твоя жизнь стоит меньше любой чужой.
Я посмотрел на неё и понял, что снова пропал. Потому что в её голосе не было упрёка. Там был страх. Чистый, голый, мой.
— А ты не лезь под волну так, будто тебя не жалко, — ответил я.
Она закрыла глаза. Потом очень тихо сказала:
— Яр, мы оба кошмар.
— Да.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Очень успокаивает.
— Зато честно.
— Ненавижу твою честность.
— Врёшь.
— Да. Чёрт.
И вот тогда я поцеловал её снова. Потому что если после всего этого не целовать, то зачем вообще было выживать.