Страница 29 из 50
Глава 15 Яр
Я не ревнивый. Никогда не был. Ревность — занятие для тех, кто считает людей своей собственностью, а я слишком хорошо знаю, что никем по-настоящему не владеешь. Ни женщиной, ни братом, ни завтрашним утром. Но то, что я чувствовал после разговора с Никой, было даже хуже ревности. Это было ощущение, что меня снова оставили перед дверью, за которой решают что-то важное про мою жизнь, а мне предлагают подождать снаружи и вести себя прилично.
Ненавижу ждать.
Ненавижу, когда за меня решают.
Ненавижу, что именно от неё это задело так, будто кто-то рукой полез под старый шов.
Я уехал от медпункта злой настолько, что даже мотор звучал нервно. Не к Власову — как бы ни хотелось. К морю. На станцию. Туда, где можно было работать руками, а не головой. Я перебирал тросы, проверял рации, бессмысленно чистил уже чистые крепления, пока Глеб не вышел из ангара и не посмотрел на меня тем взглядом, которым обычно оценивают пожар на расстоянии: красиво, но подходить не стоит.
— Ой, — сказал он. — Там, похоже, всё совсем интересно.
— Исчезни.
— Понял. Значит, интересно очень.
— Глеб.
— Всё, молчу. Но если захочешь кого-то убить, сначала скажи. Я хотя бы чай допью.
Я послал его и продолжил возиться с оборудованием. Бесполезно. Когда проблема в женщине, никакой физический труд не помогает. Особенно если эта женщина одновременно стала единственным человеком, которому ты вдруг начал верить не только кожей, но и чем-то глубже. И вот теперь это «глубже» дало трещину.
Ночью разыгрался ветер. Не шторм, но уже с тем самым долгим, нервным воем, который поднимает всё лишнее со дна. Я приехал домой, не включая свет, сел на кухне и какое-то время просто слушал, как дом дышит. Плохая идея. В тишине действительно слышно, о чём думаешь на самом деле. А я думал о ней. О том, как она сказала: «я боюсь за тебя». О том, что это должно было согреть — а почему-то ранило. Или, может, не почему-то. Может, потому что я слишком долго жил с ощущением, что самые важные вещи в моей жизни происходят без моего согласия.
В два ночи я понял, что если не увижу её завтра, то натворю что-нибудь такое, за что потом будет стыдно даже по моим меркам.
Утром я приехал к медпункту раньше открытия. Не как герой. Как идиот.
Ника вышла на крыльцо с мусорным пакетом в руке, в сером свитере и злой невыспавшейся красоте, от которой у меня всё внутри сжалось ещё сильнее. Увидела меня, остановилась. Ветер шевельнул пряди у её виска. Мы молчали секунд пять. Дольше, чем нужно для приветствия. Меньше, чем достаточно для капитуляции.
— Вы издеваетесь? — спросила она первой.
— Возможно.
— Который час?
— Рано.
— Невероятно точный ответ.
— Я приехал не ругаться.
— Тогда зря. У меня уже почти получилось настроиться.
Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Спасибо и на этом.
— Я не хочу так, — сказал я.
— Как?
— Чтобы ты что-то прятала, а я догадывался по кускам.
— А я не хочу быть тем человеком, который подсовывает вам чужую смерть по чайной ложке.
— Это моя смерть тоже.
— Я знаю.
Она сказала это так тихо, что стало только хуже.
— Тогда почему?
— Потому что я люблю, когда у фактов есть опора. Потому что мне мало догадок. Потому что если я скажу тебе сырое, ты всё разрушишь — и, возможно, зря.
— А если не зря?
— Тогда я хочу быть уверена.
Я смотрел на неё и понимал, что она права. И всё равно не мог простить. Не логикой — тем местом, где уже завёлся страх. Страх, что она тоже однажды решит: лучше я сама. Без тебя. Ради тебя. А потом я останусь с последствиями.
— Ты не понимаешь, что для меня это значит, — сказал я.
— А ты не понимаешь, что для меня значит видеть, как тебя разносит изнутри, и всё равно давать тебе ещё спичек.
— Я не мальчик.
— Я вижу! И именно поэтому это страшнее!
Мы снова повышали голос почти синхронно. Как будто наши характеры вообще собирались только на конфликте и притяжении, а всё спокойное между ними держалось на тончайшей паутинке.
— Скажи хотя бы одно, — потребовал я.
Она сжала губы.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я уже сказала слишком много.
— И это, по-твоему, честность?
— А это, по-твоему, забота? Встать у меня под окнами в семь утра и давить взглядом, пока я не сломаюсь?
— Я не давлю.
— Да? Тогда что вы делаете?
— Пытаюсь остаться внутри, а не снаружи.
Эта фраза вырвалась сама. Слишком честная. Поэтому сразу стало тихо.
Ника замерла. На лице у неё что-то дрогнуло — не жалость, не смягчение. Узнавание.
— Яр...
— Не надо.
— Нет, надо.
— Ника...
— Я не хочу делать тебе больно.
— Уже.
— А ты мне?
Мы стояли на крыльце, как двое взрослых людей, у которых вместо нормального разговора опять выходит вскрытие грудной клетки без наркоза. И, наверное, на нас уже смотрела половина улицы из-за штор. Плевать.
Я подошёл ближе. Медленно. Так, чтобы у неё был шанс уйти. Она не ушла.
— Я не умею, — сказал я. — Вот это всё. Мягко. Правильно. С паузами и безопасностью. У меня если человек становится важным, я сразу хочу знать, где он, что с ним и кто посмел его расстроить.
— Очень мило. И очень тревожно.
— Согласен.
— И вы всё равно думаете, что это аргумент?
— Нет. Это признание в неполадке.
— Господи, Коршунов.
— Что?
— Нельзя быть таким...
— Каким?
— Таким.
Она выдохнула, опустила голову и вдруг тихо засмеялась. Не весело. От бессилия.
— Ты меня сейчас разоружаешь нечестными методами.
— Я уже понял, что у нас всё нечестно.
— Да уж.
Она достала из кармана сложенный лист и сунула мне в руку.
— Это не всё, — сказала быстро. — И не окончательное. Просто название препарата. Возможная связь с неучтённой поставкой пять лет назад. Без прямого доказательства, что это был именно он.
Я развернул бумагу. Прочитал. Узнал. Да, именно эту дрянь Власов таскал по своим серым делам. Для «бодрости», для «ночных смен», для «дальних выходов».
Во мне что-то очень медленно, очень страшно встало на место.
— Откуда это у тебя?
— Из района. По неофициальной линии. Не спрашивай.
— Почему ты скрыла?
— Потому что я знала, что именно сейчас будет у тебя на лице.
Я поднял глаза. Она смотрела прямо. Упрямо. И очень устало.
— Ты всё равно не имела права, — сказал я.
— Знаю.
— Я зол.
— Тоже знаю.
— И всё равно...
— И всё равно я выбрала так.