Ты - мой шторм

Глава 12 Яр

Я много лет жил так, будто всё важное уже произошло и сломалось. Это удобная система. В ней ты знаешь правила: не надеяться, не пускать слишком глубоко, делать то, что должен, и не задавать вопросов, на которые не можешь пережить ответы. Потом приходит Ника, орёт в темноту, что я ей нравлюсь, и целует меня так, будто всё это время у меня просто была неправильная версия жизни.

После того поцелуя я не отпустил её сразу. Не потому, что хотел удержать силой. Наоборот — потому что если бы отпустил, она могла бы исчезнуть, а я не был уверен, что выдержу ещё один такой откат в пустоту. Она стояла у меня в руках, тёплая, чуть дрожащая после крика и ветра, с солёным вкусом на губах, и я чувствовал себя человеком, который всю жизнь пил холодную воду, а теперь вдруг попробовал огонь.

— Скажи, что это ошибка, — тихо сказал я, сам не зная зачем.

Она фыркнула мне в шею.

— Вы серьёзно? После такого поцелуя?

— Я хочу услышать, насколько ты умеешь врать.

— Плохо. Особенно когда у меня колени ватные.

— Это из-за ветра?

— Нет, это из-за вашего отвратительно красивого лица. И самодовольства.

— Хорошо. Значит, не ошибка.

— Нет. Просто очень плохая идея.

— У меня к ним талант.

Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Щёки разгорелись, волосы растрепались, губы припухли от поцелуя. Она была не «красивая» в журнальном смысле. Хуже. Такая, которую не забудешь, даже если очень постараешься. Такая, после которой тихие, удобные женщины становятся просто мебелью.

— Ты дрожишь, — сказал я.

— А вы нет?

— Нет.

— Врёте.

— Конечно.

Она рассмеялась. Тихо. И я вдруг понял, что готов слушать этот звук сколько угодно, лишь бы она не отворачивалась.

Мы всё-таки сели в машину, потому что ветер уже делал из романтики документальную съёмку выживания. Я включил печку, но стекло всё равно запотело. Ника сидела боком ко мне, поджав ноги, и смотрела так, будто одновременно оценивает пациента и планирует преступление.

— И что теперь? — спросила она.

— Хороший вопрос.

— Обычно после поцелуя у людей бывает какой-то следующий пункт.

— У меня редко бывают «обычно».

— Это я уже заметила.

— А у тебя?

— У меня после поцелуев обычно начинается бегство, отрицание и попытка перевести всё в чёрный юмор.

— Узнаю знакомую систему.

— Не радуйтесь. Она рабочая.

— Уже нет.

Она посмотрела на меня очень внимательно. Слишком внимательно. И под этим взглядом мне вдруг стало неуютно — не как мужчине, а как человеку, у которого давно нет привычки быть увиденным. Полностью.

— Вы не боитесь? — спросила она.

— Чего?

— Что всё это...

Она повела рукой между нами.

— Не вовремя. Не к месту. Неудобно.

— Боюсь.

Она моргнула.

— И?

— И хочу всё равно.

— Чёрт.

— Угу.

Я наклонился и поцеловал её ещё раз. Уже медленнее. Глубже. Без той первой отчаянной силы, но, возможно, ещё опаснее. Потому что теперь я не срывался. Я пробовал. Узнавал. Запоминал. Её рот, тихий выдох, то, как она сначала упрямится, а потом вдруг смягчается в моих руках буквально на полсекунды — и эта полсекунды опаснее любого признания.

Когда я всё-таки повёз её домой, она сидела молча и держала ладони между коленей, словно иначе они выдадут всё лишнее. У крыльца медпункта я заглушил мотор. Не хотел отпускать. Но слишком быстро тоже нельзя. Не с ней. У Ники внутри было достаточно трещин, чтобы я хотя бы попытался не добавлять новых.

— Завтра увидимся? — спросил я.

— Это звучит как угроза.

— Пусть.

— Увидимся.

— Хорошо.

Она потянулась к ручке двери, но я сказал:

— Ника.

— Что?

— Не исчезай после этого.

Она замерла.

— Вы думаете, я могу?

— Думаю, ты умеешь убегать, когда становится важным.

— А вы умеете закрываться, когда становится больно.

— Значит, будем следить друг за другом.

— Очень здоровые отношения получаются.

— У меня других нет.

— У меня, кажется, тоже.

Она вышла из машины, но у самого крыльца обернулась. И вот этот взгляд — тёмный, живой, почти растерянный — ударил меня сильнее всех поцелуев.

Ночь после неё была бессонной. Не от тревоги. От избытка. Я лежал в доме, слушал, как за стенами ходит ветер, и вспоминал всё: как она кричала в темноту, как призналась, как вцепилась мне в куртку, как целовала так, будто на злости у неё держится вся нежность. Никогда не думал, что буду в тридцать четыре года улыбаться в потолок, как идиот после первого поцелуя. Жизнь вообще любит унижать тех, кто слишком уверен, будто всё уже понял.

Утром я работал злой и счастливый — мерзкая комбинация, от которой подчинённые старались держаться подальше. Глеб один не побоялся.

— Ты сегодня сияешь, как аварийный маяк, — сообщил он.

— Отстань.

— Поцеловал её?

Я посмотрел на него.

— Ты в курсе, что я могу тебя уволить?

— Нет, не можешь. Я знаю, где у тебя спрятан хороший коньяк.

— Глеб.

— Всё, молчу. Но если женишься, я буду тамадой.

— Тогда точно не женюсь.

— Поздно. По тебе уже видно.

Я швырнул в него перчаткой. Он, мерзавец, поймал и ушёл смеяться дальше по причалу.

Днём я заехал к Вале в кафе взять еду на вынос — себе и, если уж быть честным, Нике. Мне нравилась мысль, что она будет есть то, что выбрал ей я. Простая, пещерная, очень мужская радость. Валя увидела меня с двумя контейнерами и немедленно сложила губы в выражение такого восторга, будто лично благословила союз двух стихий.

— Ярочка, — пропела она, — а суп кому?

— Мне.

— А рыба?

— Тоже мне.

— А два прибора?

— Валя...

— Всё-всё. Уже молчу. Но если что, я всегда говорила: этой девочке нужен кто-то покрупнее и поугрюмее.

— Ты сейчас описала медведя.

— Ну, так и ты не ювелир.

С пакетами я доехал до медпункта, поднялся наверх и постучал без особой надежды. Ника открыла почти сразу. В домашнем свитере, с распущенными волосами и таким лицом, будто последние полчаса пыталась не думать. Увидела меня — и взгляд у неё сразу стал тем самым, после которого мне хотелось закрыть дверь изнутри и никого больше не впускать.

— Вы что, решили меня откормить? — спросила она, увидев пакеты.

— Это мера профилактики.

— От чего?

— От твоей привычки жить на кофе и злости.

— Очень трогательно.

— Я умею. Иногда.