Страница 15 из 50
Глава 8 Яр
Люди думают, что самая тяжёлая часть потери — момент, когда тебе сообщают. Это не так. Там всё слишком громко, слишком конкретно, слишком живо. Настоящий ужас начинается потом. Когда мир не останавливается. Когда утром всё так же идёт дождь, в магазине продают хлеб, соседи здороваются, а тебе надо как-то научиться жить в доме, где один голос исчез навсегда. С тех пор я плохо переносил не только тишину. Я плохо переносил всё, что напоминало: жизнь умеет ломаться внезапно, без уважения к чужим планам.
Поэтому, когда на следующий день Ника начала меня избегать, я заметил это сразу.
Это звучит самодовольно, но нет. Просто я к ней уже прислушивался как к погоде. Не потому, что хотел — потому что организм решил, что она теперь часть среды. Я зашёл в кафе — она вышла за минуту до меня. Подъехал к медпункту с бумагами — Миша сказал, что Ника «ужасно занята с документами». Прошёл по рынку — краем глаза увидел знакомую куртку и успел только заметить, как она свернула в переулок, даже не подняв головы. Учитывая, что обычно она не упускала шанс сказать мне что-нибудь бодро-убийственное, это было почти официальным заявлением.
Я разозлился.
Не потому, что привык, чтобы женщины бегали за мной, боже упаси. А потому, что с ней уже всё было слишком настоящим, чтобы вдруг включать игры в «мне всё равно». Если злишься — скажи. Если боишься — тем более скажи. Если передумала — тоже. Только не исчезай с таким лицом, будто я должен сам догадаться, в какую именно пропасть ты сейчас смотришь.
К вечеру я не выдержал и поехал к медпункту под предлогом, который даже сам себе не смог нормально сформулировать. Взял по дороге пакет мандаринов — идиотский, абсолютно ненужный жест, потому что никаких мандаринов я обычно никому не возил. Но мне почему-то показалось, что Ника из тех женщин, которым нужна еда под рукой, когда они уходят в себя. Странная логика. Очень мужская.
Миша открыл дверь с лицом, на котором было написано: «Сейчас будет кино».
— Ты к кому? — спросил он, прекрасно зная ответ.
— К Лидии Сергеевне.
— Врёшь плохо.
— Спасибо.
— Ника наверху.
— Я не спрашивал.
— А я всё равно ответил.
Я поднялся по лестнице и постучал в её дверь. Тишина. Постучал сильнее.
— Если это снова вы, мама, я уже сказала, что не приеду на Новый год! — донеслось изнутри.
— Плохие новости, Белова. Это хуже. Это я.
За дверью повисла пауза. Потом щёлкнул замок.
Она стояла на пороге в растянутой футболке, спортивных штанах и с собранными на макушке волосами. Без брони, без формы, без привычной готовности к бою — и потому почти неприлично живая. Усталая, хмурая, красивая. И явно недовольная тем, что я вижу её именно такой.
— Вы почему не умерли от такта? — спросила она.
— У меня иммунитет.
— Вижу. Что вам нужно?
— Сначала — чтобы ты перестала делать вид, будто меня не существует.
— С чего вы взяли, что делаю?
— С того, что я не идиот.
— Смелое заявление.
Я протянул ей пакет.
— Мандарины.
Она моргнула. Потом ещё раз.
— Это что сейчас было?
— Жест миролюбия.
— Вы принесли мне цитрусы?
— Да.
— Коршунов, я вас боюсь.
— Поздно.
Она смотрела на пакет так, будто внутри лежала граната с романтической запиской. Потом всё-таки взяла.
— Ладно. Это... странно мило.
— Не привыкай.
— Уже привыкаю.
Я вошёл без приглашения — очень вежливо с моей стороны — и закрыл за собой дверь. Комната была маленькая, тёплая, с пледом на кровати, кружкой на столе и бумагами, разбросанными так, будто она с кем-то спорила и проиграла. Я сразу заметил одну из папок. Старые медпунктовские журналы. И то, как она почти незаметно заслонила их собой.
Вот тут всё внутри у меня стало холоднее.
— Что случилось? — спросил я.
— Ничего.
— Ника.
— Что?
— Не надо мне врать этим голосом.
— Каким?
— Тем, которым люди говорят «я в порядке» в трёх секундах от обморока.
Она отвела взгляд. И этого было достаточно. Я знал её ещё слишком мало, чтобы иметь право на точные выводы, но уже достаточно, чтобы понимать: она что-то узнала. И это что-то связано со мной. Слишком быстро сложились пазлы — мой брат, Власов, архивы, её избегание. От понимания в груди неприятно кольнуло.
— Что ты нашла?
Она резко подняла голову.
— С чего вы...
— Потому что я не слепой.
— Может, я просто устала.
— Нет. Усталость у тебя другая. А сейчас ты напугана.
— Я не...
— Напугана.
Мы стояли друг напротив друга посреди её маленькой комнаты, и мне казалось, что весь дом затаил дыхание. Даже ветер за окном звучал тише.
— Это про Дэна? — спросил я.
Она закрыла глаза. На секунду. Этого хватило.
Я не помню, как сделал шаг к ней. Только то, как быстро сократилось расстояние и как отчётливо я увидел пульс у неё на шее.
— Ника, — сказал я уже совсем тихо. — Что ты нашла?
— Я не уверена.
— Покажи.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если это окажется ерундой, я только...
— Покажи мне.
Она прикусила губу, и я, как последний идиот, заметил это даже сейчас. Потом медленно взяла папку со стола и протянула мне лист. Старый бланк, дата, сухие строки, графы. Я пробежал глазами. Потом ещё раз. Дошёл до той самой смазанной записи — и у меня в голове будто что-то звякнуло, как металлический трос на морозе.
След от инъекции.
Мир не перевернулся. Он просто на секунду стал очень узким. Как будто всё лишнее ушло, осталась только бумага в руке, моё дыхание и старая могила, которая вдруг треснула изнутри.
— Откуда это? — спросил я.
— Из архива медпункта. Это старая внутренняя копия, похоже, черновая. В официальной выписке этого нет.
— Почему ты сразу не сказала?
— Потому что я не уверена, что это значит то, что кажется. Потому что запись смазана. Потому что я не знаю, кто её делал. Потому что, чёрт возьми, Яр, я не хотела прийти к вам и сказать: «Здравствуйте, возможно, вся ваша вина последние пять лет была построена на лжи», — если это окажется ошибкой.
Я смотрел на неё, и во мне боролось сразу всё: благодарность, ужас, злость, надежда, та самая старая, гнилая вина, которую я уже давно принял как часть скелета. Инъекция. Что это могло значить? Кто-то сделал ему укол? Что за препарат? Зачем? Перед выходом в море? Уже после? Почему этого нет в официальных бумагах? И главное — если это правда, то сколько лет я жил не с тем вопросом.
— Я хочу копию, — сказал я.