Ты - мой шторм

Я отвернулась первой. Иначе я бы действительно его поцеловала. Прямо там, между канатами и лодками, под крики чаек и с пакетом яблок в руке. А у меня всё-таки были остатки самоуважения и очень плохая координация в моменты сильного притяжения.

— У меня смена, — сказала я.

— Угу.

— И я всё равно узнаю, кто такой Власов.

— Ника...

— Не надо. Не сейчас.

— Ты упрямая.

— А вы мрачный шкаф с комплексом мученика.

Он вдруг усмехнулся. Совсем коротко.

— Это уже почти нежность?

— Нет. Это предварительное заключение.

— Хорошо. Я подожду окончательный диагноз.

— Не дождётесь.

— Посмотрим.

Я ушла, не оборачиваясь. Но спиной чувствовала его взгляд. Он шёл за мной, как тёплая тяжесть, как риск, как обещание, которое никто ещё не произносил вслух.

Вечером привезли старуху с приступом астмы, потом мальчика с разбитым носом, потом туристку с аллергией на мидии, хотя, казалось бы, если ты знаешь, что у тебя аллергия на мидии, не жри мидии в приморском городе с фанатизмом самоубийцы. К девяти я была уставшая, злая и почти благодарная за поток людей: он не оставлял пространства думать о Яре. Почти.

Около десяти Лидия Сергеевна велела мне подняться наверх и принести старые бланки из архива на чердаке. Я пошла, ворча себе под нос, потому что чердаки, архивы и ночные бумажки всегда пахнут либо пылью, либо сюжетными проблемами. Этот пахнул сразу обоими.

Папки лежали в низком шкафу, вперемешку с устаревшими журналами, коробками и пакетами лекарств, списанных ещё, кажется, в эпоху царя Гороха. Я искала нужный год и случайно вытащила не ту папку — старые выезды, экстренные случаи, журналы регистрации смертей и госпитализаций. Бумаги посыпались мне на ноги, как недовольные голуби. Я тихо выругалась, присела собирать и вдруг увидела знакомую фамилию.

Коршунов Д. С.

Сердце у меня сделало тот неприятный рывок, который медики обычно замечают сначала в других.

Я взяла лист. Дата — пять лет назад. Причина смерти — утопление на фоне шторма. Доставлен поздно. Тяжёлое переохлаждение. Реанимационные мероприятия без эффекта. Всё стандартно, сухо, страшно по-человечески именно своей сухостью. Но чуть ниже, в графе первичных данных, было что-то, что заставило меня нахмуриться. Несколько пометок карандашом, неофициальных, явно для внутреннего использования. Состояние зрачков. Ригидность. След от инъекции? Нет, я моргнула и перечитала. Или мне показалось? Запись была смазана, почти стёрта. Но сама формулировка уже застряла у меня в голове, как заноза.

Я медленно выдохнула.

— Нет, — сказала я вслух в пустой полутёмный чердак. — Нет-нет-нет.

Потому что одно дело — чужая трагедия, о которой шепчется весь город. И совсем другое — медицинская бумага, где шторм вдруг начинает выглядеть не единственной причиной.

Я стояла с листом в руке и чувствовала, как где-то далеко, очень далеко, но уже отчётливо собирается новый фронт. И он был куда опаснее погоды.