Не стучите по артефакту!

Из темноты проступило нечто, похожее на тонкую паутину, только светящуюся: нити маны тянулись от стен, от полок, от самих артефактов, переплетались и расходились, пульсировали в разных ритмах.

Вся каморка открылась передо мной как схема из учебника: вот здесь мана застоялась, осела в углу. Там, у входа, она текла свободнее, почти весело. А вот у запаянного цилиндра — того самого, которого я пальцем не тронул и трогать не собирался — пульсировал узел. Напряжение в нём было как в скрученной пружине.

Я разглядел это за несколько секунд. Раньше у меня на это уходило минимум полчаса ручной диагностики.

— Ничего себе! — сказал я вслух. — Вот так амулет!

Кузьмич понял, что со мной происходит.

Хмыкнул:

— Дед всегда так видел. Без амулета.

«Без амулета, — повторил я про себя. — Значит, дед видел потоки маны так же, как я вижу трещины в корпусе. Вот оно, значит, как».

Тридцать лет он чинил вещи в этой мастерской, как самый обычный мастер. А сам…

Я взялся за шнурок и снял амулет.

Картина погасла.

Я убрал амулет в карман куртки. Теперь он мой, раз признал.

— Остальное не трогай, — предупредил Кузьмич. — Пока не поймёшь, не почуешь, зачем дед это начал.

— Хорошо, — ответил я.

Мы постояли ещё немного в подвальной тишине. Потом я развернулся и пошёл к лестнице. Медленно, стараясь не задеть ничего плечом в слабом пыльном свечении духа.

За спиной осталась Запретная Полка. И что-то большое, что дед не успел закончить. Запаянный цилиндр. Опасный, как бомба.

Я поднимался первый, Кузьмич пыхтел следом.

Мастерская встретила вечерним полумраком. Я щёлкнул выключателем, загорелась лампа над верстаком.

Сел на табурет, сунул руку в карман и вытащил амулет.

Он лежал в ладони — гладкий, тёплый, чуть тяжелее, чем должен быть предмет такого размера. Как будто в нём что-то ещё помещалось, кроме кости и камня.

Кузьмич устроился на полке справа. Молчал. Долго молчал, я даже подумал, что на сегодня разговоры закончились.

Но нет.

— Дед говорил, — произнёс он наконец, — что мастер видит вещь насквозь. Не щупом — нутром. Чует, что там и как. — Пауза. — Ты пока щупом. Но амулет тебя признал. Значит, есть в тебе что-то от дедовой силы.

Я не сразу ответил. Смотрел на камень в оправе. Он больше не светился, снова притворялся обычным.

— Спасибо, Кузьмич, — лучше ничего не придумалось.

— Не зазнавайся, — буркнул он.

Я усмехнулся и снова уставился на амулет.

— Зачем он это прятал? — спросил я, не поднимая взгляда. — Полку, артефакты… Зачем держать в подвале, если оно работает?

Кузьмич не сразу ответил. Я уже привык к этим его паузам. Он молчал, когда выбирал слова.

— Не прятал, — сказал он. — Берёг.

— В чём разница?

— Прячут от всех. Берегут — для кого-то. — Он устроился поудобнее. — Он знал: придёт кто-нибудь, кто не сломает. Доделает, доведёт до ума. Потому что поймёт.

Я поднял взгляд. Кузьмич смотрел на меня с надеждой.

— Он ждал меня?

— Он ждал мастера. Может, тебя. Может, твоего сына.

Я кивнул. Вот это, пожалуй, по-дедовски.

Я его помнил не так хорошо, как хотелось бы — крупные руки, запах канифоли и старого дерева, голос, который он не повышал никогда.

Это был человек, который умеет ждать. Который мог поставить незаконченный артефакт на полку и вернуться к нему через год.

Я подумал об измерителе маны из ящика. О пенале с резцами в тайнике. О Запретной Полке с её рядами незавершённых вещей — каждая накрыта тряпицей, каждая ждёт.

Всё это не было случайным набором. Это была надежда на то, что кто-то продолжит его труд, дело.

Дед не просто чинил утюги и чайники. Он создавал вещи, которых ещё не было в нашем мире.

Что именно пытался создать дед я пока не знал. Но сегодня амулет показал мне карту маны в подвале, и эта карта была слишком осмысленной, чтобы получиться случайно.

Я посмотрел на амулет ещё раз, потом осторожно положил его в верхний ящик верстака. Не в карман — это не игрушка. Но поближе, чтобы был под рукой, когда придёт время.

— Разберёмся, — сказал я.

Кузьмич тихо фыркнул.

— Дед тоже так говорил.

— Ну и?

— Сорок лет разбирался. — В его голосе не было злости. Только что-то похожее на усталую нежность. — Не успел.

Я помолчал.

— Тогда мне лучше не тянуть.

— Тогда тебе лучше сначала выучить то, что он успел оставить. — Кузьмич зевнул, широко и беззастенчиво, обнажив острые зубы. — И выспаться. Без хорошего сна умные мысли не приходят.

Я засмеялся устало.

— Это ты сам придумал или дед учил?

— Дед. Всему дельному учил дед.

Я встал, потянулся так, что хрустнуло в плечах. За окном было уже темно — настоящая октябрьская темнота. Фонарь на столбе раскачивался от ветра, кидал пятно света на мокрый асфальт.

Я погасил лампу над верстаком. Мастерская осела в полумрак. Через двор, в окне «Зелёной Аптеки», горело тёплое жёлтое пятно. Ночник, наверное.

Я постоял секунду.

Завтра. Чай с Леной — всё завтра.

— Спокойной ночи, Кузьмич.

— Иди уже, — ответил он из темноты. — Нечего пялиться в чужие окна.

Я улыбнулся. Что бы он понимал в таких делах?