Страница 28 из 74
Кузьмич щёлкнул пальцами, и под потолком ожил пыльный светильник. Не электрический, судя по цвету. В нем жил световой дух, мелкий совсем, дремавший в стеклянном плафоне.
Вот тут я и понял, что подвал гораздо больше, чем мне казалось в детстве.
Вдоль правой стены шли полки с пустыми банками. Банки были закрыты пергаментом, некоторые с этикетками, выцветшими до полной нечитаемости. Вдоль левой — инструменты, которые я уже не надеялся найти живыми: тиски дедовские, наковальня маленькая, ящик с литейными формами. В дальнем углу стояло что-то, накрытое брезентом, большое, угловатое.
Кузьмич направлялся к дальней стене. Туда, где полки с банками упирались в угол.
Он остановился, протянул руку и… потянул весь стеллаж на себя.
Тот поддался неожиданно легко, почти бесшумно. Петли были старые, но хорошо смазанные. Значит, дед открывал тайник часто. Или Кузьмич.
За стеллажом с банками была ещё одна дверца.
Низкая, мне пришлось бы наклониться, чтобы войти. Скоба вместо ручки. И никакого замка, только засов.
Кузьмич отодвинул засов и взялся за скобу. Оглянулся на меня вопросительно.
Я молчал, не зная, что сказать.
Он открыл дверцу и отступил в сторону. Посмотрел на меня снизу вверх.
— Дед называл это Запретной Полкой, — сказал он. — Велел не трогать, пока не придёт тот, кто настоящий наследник. Кто понимает вещи. Вот ты и пришёл. Смотри теперь. Всё твоё.
Я нагнулся и шагнул.
За дверцей оказалась маленькая каморка. Узкая, метра три в глубину, облицованная старым кирпичом. Пахло там чем-то, что я не смог сразу опознать. Но не затхлым — точно. Какой-то особый магический запах.
Вдоль стен шли полки. На полках стояли какие-то вещи, плохо различимые в темноте. Видно было только, что вещей совсем немного. Десяток или чуть больше.
Светильник Кузьмича пробрался следом, зацепился за ржавый гвоздь над дверью и осветил нишу целиком. Я медленно провёл взглядом по полкам, отмечая непохожесть предметов ни на что мне знакомое.
«Ах, вот оно что! — осенило меня. — Это же артефакты!»
Я подошёл поближе. Некоторые из предметов были незакончены или разобраны на детали. Другие завёрнуты в ткань или в пергамент, видимо, работа над ними завершена. Рядом лежали схемы, свёрнутые в трубки и перевязанные шнурком.
В деревянных гнёздах нашлось несколько матовых кристаллов непонятного назначения. Рядом стоял маленький ящичек с пометкой дедовой рукой: «не кантовать».
На ближней полке, прямо у входа, лежал круглый предмет, размером с кулак, завёрнутый в кусок льняной ткани и перетянутый шпагатом. Под шпагат была просунута записка со словом: «Осторожно!»
Кузьмич бочком протиснулся мимо меня и встал у дальнего края полки. Руки сложил на животе, смотрел настороженно. Как хозяин в кладовой, куда пустил гостя, но ещё не решил — правильно ли сделал.
— Не бери без понимания, — сказал он коротко. — Подумай сначала. Примерься.
— Понял, — ответил я и прошёл дальше внутрь.
Воздух здесь был плотнее. Так бывает в местах, где долго и много работали с маной, а потом перестали. Она оседает и лежит слоями, как пыль, только невидимая.
Я решил осмотреть один из готовых предметов.
Потянул холщовую ткань, развернул. Под ней оказалось что-то похожее на компас. Круглый, с ладонь размером, из потемневшей меди. Стрелка кристаллическая, мутно-зелёная. Вместо сторон света по ободу шли руны.
Я присмотрелся. Часть рун я знал. Часть нет.
Подышал на компас, покрутил. Стрелка не шевелилась.
— Что он должен искать? — спросил я у Кузьмича.
— Дед не говорил. Только чертил и ворчал.
Я аккуратно вернул компас на место. Экспериментальное — это мягко сказано. Компас без ориентира, стрелка без цели. Или цель такая, которую я пока не в состоянии разглядеть.
Ладно.
Второй предмет.
Цилиндр из тёмного металла, чуть длиннее моей ладони. Запаянный наглухо — швов не видно, словно отлит целиком.
Я поднёс к нему пальцы. Мана внутри чувствовалась даже так. Плотная, сжатая, как пружина. Я слышал её не щупом, не инструментом — кожей. Лёгкое покалывание, давление. Опасное.
Убрал руку.
— Кузьмич, это что?
— Не знаю, — повторил домовой, и в кои-то веки это прозвучало честно, а не уклончиво. — Дед велел не трогать. Сам иногда стоял рядом, смотрел и уходил.
Я посмотрел на цилиндр ещё секунду и кивнул. Без понимания — не трогать. Это правило деда я готов был принять сейчас целиком и без возражений.
Третий предмет.
Ткань на нём была другая — не холщовая, а мягкая, бархатистая.
Амулет на кожаном шнурке. Простой плоский овал из кости или чего-то похожего на кость, с неглубокой рунной насечкой по краю. Гладкий камень в центре. Скромный круговой контур, ничего лишнего.
Я взял амулет, и он тут же ожил. Потеплел в ладони.
Тепло шло от насечки, от рун, и я почувствовал, как что-то лёгкое пробежало вдоль моего позвоночника. Снизу вверх, как палец по струне.
Я сумел не выронить амулет. Только крепче сжал и медленно выдохнул.
— Кузьмич?
— Вижу, — сказал домовой.
— Что он сделал?
— Признал тебя.
Я посмотрел на амулет. Тепло не ушло из него, он лежал на ладони и радовался мне.
— Дед не успел его закончить, — произнёс Кузьмич после паузы. — Каждая вещь здесь — это мысль, которую он думал. Идея, которую хотел воплотить. Он велел не трогать, пока не будет понимания. — Домовой помолчал. — Но амулет можно взять. Он тебя точно признал.
В последней фразе мне послышалась обида. Видно, Кузьмич сам пробовал взять амулет, но не вышло.
Я повертел амулет. Руны читались легко, но помнил я их не все. Диагностика… Отображение…. Что-то связанное со структурой маны, с её распределением в пространстве.
Дед сделал диагностический амулет? Или тут есть какой-то подвох?
Я посмотрел на оставшиеся предметы. Их было ещё семь. Каждый — с незаконченной мыслью внутри.
— Дед над всем этим работал один?
— Всегда один, — ответил Кузьмич. — По ночам, когда мастерская закрыта.
Я кивнул.
Амулет грел ладонь ровно и тихо, как будто уже давно ждал, чтобы его взяли, и наконец, дождался.
Надел его, чтобы не держать в руках. Тонкий кожаный шнурок лёг на шею удобно, будто нашёл своё место. Костяной диск лёг на грудь поверх свитера, и от него сразу потянуло теплом. Камень тоже засветился слегка, ласково так.
И тут воздух перед моим лицом вспыхнул!