Сквозь стужу

Ирония в том, что, возможно, когда-нибудь, спустя годы, я встречусь с этими же «специалистами» на каком-нибудь приеме. Они будут смотреть на мои суда, стоящие в порту, и, возможно, даже не узнают, что это мог быть их шанс. Они будут продолжать писать отчеты о «загнивающем Западе», пока я буду считать прибыль, заработанную на их же неспособности мыслить масштабно. Я поставил пустой стакан на стол. Ностальгия — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. В этом мире выживают не те, кто помнит запах берез или вкус советского пломбира, а те, кто умеет считать цифры и вовремя распознавать, когда дверь закрыта наглухо. Что ж, дверь в СССР для меня закрыта, и, судя по всему, это к лучшему. Мой путь лежит в открытый океан, где нет границ, нет идеологий, а есть только холодная вода, сильный ветер и дело, которое я знаю лучше, чем кто-либо из этих кабинетных стратегов.

Пора спать. Завтра будет длинный день, и мне нужно быть в форме. В конце концов, если я хочу стать королем рыболовного промысла на этом побережье, продолжив бизнес моей семьи, пусть и находящейся в другом мире, мне нужно меньше думать о прошлом и гораздо больше о том, как сделать так, чтобы мои корабли всегда возвращались с полными трюмами. А советские траулеры, пусть они бороздят просторы своих закрытых морей. У меня свои горизонты.

Гамбург отозвался сразу несколькими предложениями, и я понял, что будет гораздо лучше, если я отправлюсь туда лично. Разумеется, немецкая верфь, могла прислать своего представителя с каталогами, всеми техническими характеристиками, и предоставить мне любого консультанта, который только потребуется. Но подумав, решил, что будет гораздо лучше, если я сам отправлюсь в старушку Европу, посмотреть, как обстоят дела на месте. Тем более, что с момента окончания войны прошло всего десять лет, и кто знает, как обстоят дела на заводе. Может стоит не зацикливаться на пресловутом «немецком качестве» и обратить свое внимание, на Канаду, или скажем Португалию, которая не принимала участие в войне, а ее суда бороздят воды океана ничуть не хуже любого другого траулера, подобного типа.

Договорившись, о посещении заводов, я сел на самолет, и отправился в Нью-Йорк, где пересел на самолет Boeing 377 Stratocruiser, осуществляющий рейс по маршруту Нью-Йорк — Париж. Это был первый двухпалубный самолет гражданской авиации, выпущенный компанией Боинг. Самолет строился на основе дальнего бомбардировщика ВВС США В-29, уже успевшего зарекомендовать себя надежностью в дальних перелетах. Самолет вмещал от пятидесяти пяти до ста семнадцати пассажиров, в зависимости от комплектации. Верхняя палуба, как правило была отдана эконом классу, нижняя, вмещающая до четырнадцати человек, предназначалась для первого класса.

Здесь имелись удобные кресла, легко трансформирующиеся в спальные места и каждое такое место, огораживалось ширмой. Кроме того, имелся общий зал, бар с кофе и напитками, три стюардессы и бармен обслуживали исключительно пассажиров первого класса. Цена тоже была не маленькой, но оно того стоило, да и отправляться в Европу для покупки океанского теплохода, экономя каждый доллар, тоже не следовало. Все-таки пословица говорящая о том, что встречают по одежке, имела под собой немалые основания. Поэтому решил что семичасовой перелет на палубе первого класса, мне точно не повредит.

Глава 16

16

Воздух в салоне Боинга, был пропитан запахом дорогого табака, парфюма и предвкушением трансатлантического перехода. Я, устроившись в кресле, листал газету, и предвкушал, как достаточно скоро, подзову стюарда, который развернет мое кресло в горизонтальное положение, и я прикрывшись ширмой, улягусь по удобнее и спокойно засну, на все восемь часов перелета, и проснусь перед самой посадкой в Орли, когда справа от меня через центральный проход устроилось двое.

Женщина постарше была одета по последней парижской моде и как будто сошла с обложки модного журнала. Она сидела с безупречной осанкой, слегка откинувшись на спинку кресла, только чтобы показать, что подобные перелеты для нее далеко не редкость, и она чувствует себя в салоне лайнера, также легко и свободно как в первом ряду на показе мод от Диора. Она была воплощением парижского шика: на ней был костюм из плотного темно-синего шерстяного крепа с приталенным жакетом, подчеркивающим линию плеч, и юбкой-карандаш, которая даже в сидячем положении не теряла своей идеальной формы. На шее поблескивала нитка жемчуга, а на руках были надеты короткие лайковые перчатки цвета слоновой кости. Ее шляпка-таблетка, украшенная крошечной вуалеткой, казалась произведением искусства. Было очевидно, что каждый элемент ее образа, от безупречной укладки волос «холодная волна» до золотых клипс, поблескивающих сапфирами, был тщательно продуман и стоил целого состояния. Она непринужденно оглядывала салон самолета, оценивая находящихся здесь пассажиров, и заранее решая, стоит ли с кем-то из них вообще, заводить какой-либо разговор, или же достаточно будет отделаться парой вежливых слов, и тут же забыть об этом. Она была королевой случайно оказавшийся среди плебеев и прекрасно знала об этом, подчеркивая свою индивидуальность и величие всеми жестами.

Рядом с ней, в таком же кресле, сидела ее дочь. Она выглядела как полная противоположность матери, хотя в их чертах лица угадывалось явное сходство. На девушке было платье из качественного джерси глубокого винного оттенка. Крой был простым, почти строгим: закрытый вырез, длинные рукава и свободная юбка, которая не мялась и позволяла чувствовать себя комфортно в долгом пути. Никаких лишних деталей, никаких броских украшений — лишь тонкий кожаный ремешок на талии и аккуратные лодочки на низком каблуке. Девушка не пыталась выглядеть бедной, ткань ее платья была дорогой, а пошив безукоризненным, но она демонстративно избегала «глянцевого» лоска. В ее образе читалась осознанная позиция: она не хотела быть манекеном, затянутым в корсеты и обремененным аксессуарами. Она придерживалась той самой «золотой середины», где элегантность встречается с функциональностью. В то время как мать олицетворяла собой застывшую моду журнальных страниц, дочь выглядела как современная молодая женщина, которая ценит стиль, но ставит собственную свободу и здравый смысл чуть выше, чем одобрение светской хроники. Впрочем, это нисколько не мешало ей заниматься тем же, что и ее мать, искоса оглядывая пассажиров и вынося свою безапелляционную оценку их вкусам и крою одежды которая находилась на них.