Страница 5 из 58
Всполошив своим криком всю бригаду, которая тут же побросав работу, ринулась на мой крик. Минутой позже оказалось, что на конце отпущенной и распрямившейся ветки, торчал заостренный от удара топора какой-то обрубок, длиной около десяти сантиметров, который со всей силы и вонзился в промежность рябого, вызвав шок ударом по яйцам, а заодно слегка соскользнув в сторону, повредив артерию, проходящую где-то рядом с промежностью. Итог был налицо. Еще минуту назад здоровенный лоб, держащий в страхе половину барака, и помыкавший всеми, как барин, заставляя выполнять тупые поручения, чисто для того, чтобы показать свою силу, и лишний раз унизить человека, лежал бездыханным телом на делянке, в луже собственной крови, пропитавшей не только штаны, но и испачкавшей снег под ним.
Люди, постоявшие над коченеющим трупом, подгоняемые окриками охраны, начали расходиться по своим рабочим местам, изредка бросая взгляды на лежащего в кровавом снегу Рябого, и, наверное, благодаря, кто бога, кто нечаянно распрямившуюся ветку, а кто и счастливый случай, очень надеясь на то, что хотя бы этот вечер, и последовавшая за ним ночь, пройдет относительно спокойно. Ну хотя бы без сильной драки, и тупых поручений, исходящих от этого уже не человека.
Я постарался оказаться подальше от этого места, склонившись над очередным бревном, и обрубая с него сучки и ветки, готовя к транспортировке. И хотя всеми силами старался углубиться в свою работу, чувствовал, что просто так, все это не закончится. Время от времени, чувствовал чей-то взгляд на своей спине, тяжелый и подозрительный. Начав обрубать очередной ствол, чувствовал, как в груди разливается холодная решимость. Я не знал, как буду выкручиваться вечером, ведь наверняка, кто-то из блатных решит подробно расспросить меня, о произошедшем, но я знал одно, я только что изменил правила игры. Я перестал быть жертвой, и оправдывая свою фамилию, перешел на следующий уровень игры, становясь волком. Пусть только начинающим, молодым волчонком в этой стае, но уже волком, а не бессловесной овечкой, готовой исполнять любые прихоти сильных. И в этой партии, где ставкой была моя жизнь, я собирался выиграть любой ценой.
Тайга вокруг казалась бесконечной, но теперь она не давила на меня. Она была просто пространством, которое нужно было покорить. Я был пятидесятилетним стратегом в теле двадцатилетнего зэка, и у меня было то, чего не было ни у кого из этих людей — понимание того, что даже из самой глубокой ямы можно построить лестницу, если знать, как правильно вырубить ступени в стене.
Ближе к концу дня, когда все порядком подустали, и уже почти не обращали на меня внимания, я улучив момент, вырубил из какого-то обломка дерева, заостренный колышек, чувствуя, что именно сегодня он может мне пригодиться. Со смертью Рябого, еще ничего не закончилось, а только начинается. И спрашивать будут со всех, кто находился рядом с ним, и в том числе и с меня. Причем в первую очередь, именно с меня. И хотя я давно уже продумал линию поведения, и то, как все происходило, решив представить дело несчастным случаем. На всякий случай иметь под рукой, хотя бы такое оружие, было необходимо. Другого-то все равно не имелось.
Любой гвоздь, найденный на зоне, был на вес золота. Его холили и лелеяли как зеницу ока. Тщательно выпрямляли, затачивали, доводя до идеала, укрепляли в деревянную рукоять, или же, чаще, обматывали в районе шляпки, каким-то тряпьем, и прятали так глубоко, чтобы ни один шмон не мог добраться до такой ценности, и вместе с тем, чтобы он был всегда под рукой. И если камень — оружие пролетариата, как говаривал Ленин, то гвоздь оружие зэка. Им не режут, им колют быстро и часто, нанося пусть не слишком глубокие, но рваные и кровоточащие раны, которые в этих условиях, отправляют на разговор с богом, или скорее дьяволом, как бы не быстрее, чем самый острый нож.
Вечер в лагере принес не облегчение, а новую порцию тревоги. Барак, пропахший сыростью и человеческим отчаянием, казался мне теперь не просто местом заключения, а сложным механизмом, где каждая шестеренка — это человек с искалеченной судьбой. Я лежал на своей нарах, прислушиваясь к храпу, кашлю и приглушенным разговорам. Мой мозг, привыкший к аналитическим отчетам и прогнозам рыночных колебаний, теперь лихорадочно сканировал «рынок» этого барака.
Обо мне не забыли. Я чувствовал их взгляд, тяжелый, как кувалда, который периодически упирался мне в затылок. Они ждали, они умели ждать. И когда наконец, барак затих, а конвоиры удалились в свои пенаты, закрыв бараки на тяжелые засовы, оставив лишь одиноких часовых, охраняющих периметр зоны, барак, начал просыпаться, переходя в ночной режим бодрствования. И если в светлое время суток лагерем командовала советская власть в лице начальства и конвоиров, то ночью командование переходило к блатным, и еще стоило подумать, что было хуже.
Мой рассказ, о событиях, происходящих в момент гибели Рябого, можно сказать приняли. Хоть и с большими оговорками, и требованиями несколько раз повторить его, а также расспрашивая всех находящихся неподалеку от меня, и сравнивая их показания с моими. Я, рассказывая о происшествии, старался вести себя так, как вел до сих пор, всем своим видом выставляя наружу испуганного донельзя парнишку, готового на все, только бы не получить лишний раз тумака, или пера в бок. Показывать свою волчью ипостась именно сейчас не было никакого резона. Во-первых, их — блатных было больше, и в отличие от всех остальных находящихся в этом бараке, они были куда сплоченнее чем мы. Пусть и с большими оговорками, неколебимой стеной, в глазах остальных осужденных, стояли друг за друга, показывая не только словами, но и делом, что любой недружественный шаг в их сторону, тут же отзовется силой, болью, а то и смертью любого противника. Внутри их сообщества, хоть и происходили постоянные свары, но стоило кому-то извне сделать хоть намек на это, как все разборки внутри сразу же прекращались, а все внимание перенаправлялось, на возмутителя спокойствия. И в этом была их сила, бороться с которой, было почти невозможно.