Страница 21 из 58
Сейчас, в моих глазах. Это выглядело скорее насмешкой. Отправлять пилота более чем на тысячу километров давая ему с собой суточный рацион, выглядело по меньшей мере издевательством. В последний момент, под ковшом сидения пилона заметил какой-то блеск, и обнаружил там четыре двухфунтовые банки говяжьей тушёнки, и две такие же банки маринованного тунца. Это похоже были уже собственные запасы пилота. Насколько я помнил, прибывающим на территорию США советским летчикам, выплачивали некоторое денежное содержание, и чаще всего, ими приобретались именно продукты питания, вроде-как гостинец, родным и близким. Правда делалось это очень осторожно, комиссары, сопровождающие пилотов, бдительно рассматривали их поведение, и всячески пресекали подобные покупки, мотивируя это тем, что летчики своими действиями дискредитируют руководство Советского Союза, обвиняя его в недостатке еды.
Но так или иначе, перегонщики все-таки умудрялись обойти бдительность комиссаров, и перевозили в союз некоторые вещи. Сейчас, найденное резко подняло мое настроение. Как ни крути, а больше трех килограммов тушеной говядины, и почти килограмм рыбы, давали немалую надежду на выживание. Не осталась безо внимания и аптечке, обнаруженная в кабине. Правда в ней имелся всего один жгут в виде резиновой трубки около тридцати сантиметров длиной, йод, в небольшом стеклянном пузырьке, сохранившийся только из-за того, что был настоян на спирту, две стерильных упаковки бинтов, запечатанных в бумагу, и какие-то бумажные пакетики с порошком, со стершейся или скорее поплывшей надписью, назначение которых разобрать было невозможно. Но даже без них, имеющиеся средства, подняли настроение. Будет хотя бы чем обеззаразить возможную рану, и перебинтовать ее.
Больше в кабине, ничего полезного не нашлось, а вот грузовой отсек, порадовал меня гораздо больше. Здесь обнаружились новенькие пилотские унты американского производства — кожаные юфтевые сапоги с меховыми голенищами из овечьей шкуры. За время моего перехода взятые во время стычки валенки, сейчас выглядели скорее, как ледышки, насквозь пропитавшиеся влагой, насквозь промерзшие, и практически не дававшие тепла. И я использовал их только потому, что альтернативы им не было. Те сапоги, что я оставлял, развалились уже на второй день, да и получал я их далеко не новыми. И сейчас, находка унтов стала для меня настоящим счастьем. И то, что они оказались на два размера больше, только прибавило радости. Намотав на ноги двойные портянки, вбил в унты свои усталые ноги, и сразу же почувствовал, как тепло разливается по моим конечностям.
Из инструментов, находящихся там, я взял с собою разве что небольшой напильник. Топорик, что имелся у меня, оказался не самого лучшего качества, и к этому моменту был уже основательно затупленным. Напильник, решал проблему заточки. Собственно, этим можно было и ограничиться, но в последний момент, освободил свою фляжку, ту которую взял еще у охотников, от воды и наполнил ее бензином из топливного бака. Идти предстоит еще долго, а я уже успел почувствовать, как легко разжигаются костры, стоит плеснуть на смерзшиеся дрова чуточку бензина. Напоследок, постоял у могилы пилота, мысленно прощаясь с ним, и прося прощение за свое мародерство, и отправился в путь.
Я давно потерял счет дням, отмечая для себя скорее наступление дня, или приход ночи. Мне порой казалось, что прошел уже как минимум месяц, как я нахожусь в дороге, а конца края пути не видать. Последним ориентиром был найденный самолет. Мне припомнилась, когда-то виденная карта, перегона самолетов из США в Москву. Там были отмечены некоторые города, находящиеся по маршруту, и по всему выходило, что сейчас я нахожусь где-то между Якутском и Барыласом, где как мне помнится располагался запасной аэродром. А может и каким-то другим поселком, потому что на той карте были обозначены и другие запасные площадки.
С того момента, прошла как минимум неделя, тяжелого перехода. В один из дней, когда небо над тайгой окрасилось в болезненный фиолетовый цвет, деревья вдруг расступились. Я вышел на открытое пространство и увидел — приземистые, обшарпанные домики, прижавшиеся к земле, словно пытавшиеся спрятаться от ветра. Хара-Тумул, гласила надпись на слегка поржавевшем плакате, находящимся у въезда в село. Похоже цивилизация добралась и до этих мест. Я остановился на краю поселка, тяжело опираясь на самодельную палку. В окнах кое-где горел тусклый желтый свет, керосиновых ламп. В животе скрутило от голода, а ноги стали ватными, будто я только сейчас позволил себе осознать, насколько устал. В этом поселке меня не ждали, и вряд ли здесь были люди, которым стоило доверять. Но идти дальше в ночь, без сил и без огня, было верным способом остаться в этой тайге навсегда. Да, и честно говоря, я просто устал. Устал от всего. От долгого пути в неизвестность, ночевок на голой земле или снегу, завернувшись все тряпки, что были у меня с собой, устал от вечного голода, терзавшего мою тушку, и скорее тяжелой дремы, чем полноценного сна.
Я сделал первый шаг по замерзшей, утоптанной тропинке, ведущей к домам. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком. Я не знал, что меня ждет за ближайшим углом — тепло или пуля, — но я точно знал одно: я больше не хочу быть беглецом, который просто ждет конца. Я хочу дойти до пролива. В поселке было пусто. Хара-Тумул вымер, словно его обитатели попрятались в свои норы, почуяв чужака. Я прошел мимо сарая, из щелей которого тянуло теплым духом скотины, и на мгновение остановился, прижавшись щекой к обледенелому дереву. Хотелось просто упасть здесь, в снег, и позволить холоду убаюкать меня, превратить в часть этого ландшафта. Но я представил лицо надзирателя, холодную сталь решетки, и эта мысль, как укол адреналина, заставила меня выпрямиться.
Впереди, в центре поселка, тускло светило окно единственного строения, которое выглядело чуть солиднее остальных — возможно, магазин или почта. Я подошел ближе, стараясь не попадать в полосу света. Внутри, за мутным стеклом, я увидел силуэт человека. Он сидел неподвижно, склонившись над столом. Я не был вором, но сейчас я был зверем. Мои руки, огрубевшие и покрытые трещинами от мороза, непроизвольно сжались в кулаки. Мне нужна была еда. Мне нужна была карта, хотя бы кусок старой газеты с очертаниями берегов, и, возможно, пара теплых носков, а еще я хотел, хоть немного согреться, у нормального людского очага. Я понимал: если я войду туда, пути назад не будет. Если окажется, что я сам загнал себя в ловушку, если поднимется шум, я не уйду далеко. Тайга не прощает ошибок, а люди здесь тем более.