Страница 9 из 84
Глава 3
С утра я занялся тем, что перекладывал все свои ценности. Свежеприобретённый автомобиль — этот серый, пыльный «Логан», который теперь стал моим единственным средством передвижения — стоял у крыльца, открытый, как пасть голодного зверя. Я сходил в гараж и нашёл там большую сумку. Старую, из плотного брезента с металлическими пряжками. В народе такие называют «мечта оккупанта» — потому что влезает туда всё, и ещё остаётся место. Вот туда я и сложил всё нажитое непомерным трудом.
Наличность — отдельно, в пластиковый контейнер из-под инструмента, чтобы не светилась. Драгоценности — часы, запонки, вульгарный перстень «печатку», цепь, которую я так и не надел ни разу за последние десять лет, — в матерчатый мешочек. Личные документы — паспорта, в том числе и заграничный, военный билет, водительское удостоверение. И альбом с фотографиями.
Я сам не знаю, почему схватил его. Какое-то чувство, почти забытое, заставило меня сунуть эту тяжёлую, потрёпанную книгу в сумку. Там были родители — молодые, смеющиеся, на фоне какой-то реки. Мои подростковые фотографии — с дурацкой причёской, с гитарой, на выпускном. Свадебные снимки — мы с Леной, ещё не уставшие друг от друга, ещё верившие, что всё будет хорошо. И конечно, дочь. Светка. От младенческого пухлого комочка до выпускного платья. Я пролистал альбом, остановился на её школьной фотографии — девчонка с косичками, улыбается, щурится на солнце. Горло сжало. Я закрыл альбом и сунул его в сумку.
Зазвонил телефон. Я глянул на экран — Ашот.
— Заеду через час, — сказал он без приветствия. — Всё готово.
— Жду.
Я как раз закончил укладывать всё нажитое, застегнул сумку, проверил замки, когда на территорию заехал автомобиль. Сверкающий хромом «Cadillac Escalade», чёрный, с тонировкой в ноль, с дисками, которые стоят как мой «Логан», наверное. Тачка Ашота. Он любил этот американский танк, говорил, что в нём чувствуешь себя «как за каменной стеной».
Из машины вышел сам Ашот — в светлом пиджаке, при галстуке, с неизменной улыбкой, обнажающей золотой зуб. А следом за ним — ещё один парень. Молодой, лет двадцати двух, чернявенький, с умными глазами и папкой в руках. На мой молчаливый, вопросительный взгляд Ашот добродушно развёл руками:
— Это племянник мой, Армен. На юридическом факультете учится. Пусть практикуется, договор составил. Всё по закону, чтоб потом никаких вопросов.
— Понимаю, — кивнул я. — Умный ход.
Я не стал отходить от капота «Логана». Стоял, опершись о него, пока Ашот обходил дом, заглядывал в окна, кивал сам себе. Армен тем временем разложил на капоте «Эскалейда» бумаги — аккуратно, по-студенчески старательно.
— Ну что, Михаил, — Ашот вернулся, потирая руки. — Давай подписывать, пока я не передумал. Десять, как договаривались. Наличка, всё чисто.
Я подписал договор купли-продажи. Ключи от дома — с брелоком сигнализации и связкой запасных — я передал Ашоту. Он принял их с уважением, как принимают ключи от чего-то по-настоящему ценного.
— А где же «Мерседес»? — спросил Ашот, оглядываясь по сторонам. — Не вижу твоего красавца.
Я улыбнулся. Поддерживаю легенду.
— «Мерседес» ушёл в горы, — сказал я, глядя куда-то вдаль. — Туда же, куда и этот дом.
Ашот посмотрел на меня, потом оглянулся на дом, потом снова на меня.
— А-а-а, — протянул он с пониманием. — Понятно. И «Мерседес» тоже не хочешь делить. Ты прав, наверное.
— Это всё я заработал, — ответил я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — И никто, кроме меня, не имеет на это права.
— Наверное, это правильно, — заметил Ашот, кивая. Потом, помедлив, всё-таки уточнил: — А что с обстановкой? Мебель, электроника? В доме же всё остаётся.
— Всё остаётся в доме, — я махнул рукой. — Владей на здоровье. Мне сейчас не до переездов. Хочешь — себе оставляй, хочешь — продавай. Мне всё равно.
Ашот просиял. Мебель в доме была хорошая, дорогая. Он это понимал.
— Михаил, ты настоящий человек, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, искренним. — Если что — звони.
— Спасибо, Ашот. Удачи.
Сумку с наличными я закинул на пассажирское сиденье «Логана». Десять миллионов — это серьезно. Если можно так сказать в отношении «Логана», я дал по газам и выехал за ворота. В зеркале заднего вида остался дом. Кирпичный, с зелёной крышей, с яблонями, которые я сам сажал. Дом, в который я вложил душу, надежды и кучу денег, которых никогда не вернуть.
— Прощай, — сказал я вслух. И свернул на главную дорогу.
Следующей точкой посещения была супруга. Какой бы я ни был, но оставить пока ещё родную семью без денег я не мог. Лена и Света — это не мои враги. Мы разошлись, да, но это не значит, что я должен бросать их на произвол судьбы, когда сам вляпался в такое дерьмо. Я сразу решил для себя, что оставлю им три миллиона. Пока. Пока не разберусь со своими делами. Если вообще разберусь.
Я вызвонил супругу. Разговор был коротким:
— Лена, выйди на улицу. Прихвати с собой сумку.
— Какую сумку?
— Обычную. Побольше.
Пауза. Потом короткое:
— Хорошо.
Я подъехал к знакомому подъезду в центре. Дом, где мы когда-то начинали совместную жизнь, где Светка сделала первые шаги. Сейчас здесь жили только они. Я сразу её заметил. Лена стояла у подъезда, и она снова была в своём репертуаре. Боевой раскрас — губы накрашены ярко, глаза подведены, как у кошки. Шуба на плечах — дорогая, песцовая, я ей на годовщину дарил. Стояла величественно, почти надменно, как королева в изгнании, которая ждёт подаяния, но ни за что в этом не признается.
Я припарковал «Логан» у тротуара, заглушил двигатель. Вышел. Лена посмотрела на машину, и её брови поползли вверх. Глаза расширились. Удивление было таким искренним, что на моей улице засияла улыбка. Не каждый день бывшая жена видит тебя за рулём такого… чуда.
— Привет, дорогая, — произнёс я с лёгким сарказмом.
— Здравствуй, Михаил, — она окинула «Логан» взглядом, полным брезгливости. — Это что это за машина?
— Присядь, поговорим.
Мы сели в машину. Лена сделала это так, словно садится в помойное ведро. Она подобрала шубу, аккуратно пристроилась на сиденье, стараясь не касаться ничего лишнего. Её брезгливость была такой демонстративной, что мне даже трудно описать словами.
Я не стал ничего объяснять. Просто достал с заднего сиденья шесть пачек пятитысячных купюр. Три миллиона. Пачки были перетянуты банковскими резинками, хрустящие, новенькие. Протянул Лене.