Страница 80 из 84
— Смотри, — сказал я, показывая на поле. — Пахать лучше так: сначала по периметру, потом — челночным способом. Туда-обратно, туда-обратно, каждый раз смещаясь на ширину плуга. Чтобы не было пропусков.
— Понял, ваше высокоблагородие, — кивнул механик и полез обратно на трактор.
Смотрел на поле, на трактор, на мужиков, которые стояли, раскрыв рты, и думал: «За этим можно наблюдать бесконечно». Трактор шёл ровно, не буксуя, плуг работал чётко, переворачивая пласт за пластом. Мощности более чем хватало — машина уверенно тащила за собой двухкорпусный плуг, не напрягаясь.
— Если по этой пахоте пройти ещё и дисковым культиватором, — сказал я Василию, — можно приступать к посадке картофеля. Земля будет мягкая, как пух.
Поле было распахано через час и сорок минут — я засёк время по смартфону. Ровные, аккуратные борозды тянулись от края до края. Мужики, которые собрались посмотреть, одобрительно гудели.
— Хороша машинерия, ваше высокоблагородие! — крикнул кто-то.
Я улыбнулся, но ничего не сказал.
Мы вернулись к сараю. Там уже собралась толпа мужиков. Две телеги, запряжённые лошадьми, стояли у ворот. Прибывшие кланялись при виде меня, здоровались.
— Здравия желаем, ваше высокоблагородие!
— И вам не хворать, — ответил я. — Начинаем разборку.
Я стал раздавать поручения:
— Отсоединить паровую машину от пилорамы. Грузить на телеги аккуратно, ничего не повредить.
Потом подозвал Савву.
— Место для пилорамы выбирай ровное, без уклонов. Паровую машину поставь рядом, чтобы ремни не перекашивало. И чтобы чистая вода была рядом — для котла.
— Всё сделаю, ваше высокоблагородие, — заверил меня механик.
Мужики принялись за работу. Пилораму разобрали на крупные узлы, погрузили на телеги. Паровую машину отцепили, тоже погрузили. Василий командовал, покрикивал, показывал, куда ставить, как крепить.
— Василий, — сказал я, — вези меня на террасу. Жарко что-то, да и в горле пересохло…
Василий подкатил кресло к дому, устроил меня у столика. Налил настойки в фарфоровую чашечку. Отпил глоток, чувствуя, как терпкая жидкость согревает горло.
Сидел, смотрел на суету мужиков, на телеги, гружёные железом, и думал о будущем. Поле распахано, трактор работает, пилорама отправляется на лесопилку.
— Василий, — сказал я. — Скоро Пасха. Надо готовить столы.
— Всё сделаем, ваше высокоблагородие, — ответил он. — Не извольте беспокоиться.
Допил настойку, поставил чашку на стол. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Хороший день. Насыщенный. Успешный.
— Вези меня в спальню, — сказал я. — Обедать пора.
Василий подкатил кресло к крыльцу, помог мне подняться. Я, пошатываясь, опираясь на его плечо, поднялся по лестнице. В спальне переоделся в домашнее, устроился на кровати.
Доедая суп я чувствовал как слипаются глаза.
Сон накрыл меня.
Василий вошёл на кухню. Фёкла Игнатьевна приняла у него посуду.
— Василий Лукич, — сказала она негромко, — обед на столе. Ступай, ешь, родимый. За день-то намаялся, поди.
— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — ответил Василий и направился к длинному, грубо сколоченному столу в людской.
За столом уже сидели двое — Ивашка, его вечный собеседник и ворчун, и Савва, молодой механик, ещё не успевший отмыть руки от машинного масла.
Увидев Василия, Ивашка оживился, пододвинулся на лавке, освобождая место.
— Садись, Василь Лукич, — затараторил он. — Все тебя дожидаемся. Господа поели — нам, значит, пришла пора.
Фёкла Игнатьевна поставила перед каждым по глубокой миске с дымящимися щами, ломоть ржаного хлеба и подала глиняную кружку со взваром. Поблагодарили, перекрестились и принялись за трапезу.
Ивашка, как всегда, был многословен:
— А я, братцы, на трактор глядел — дух захватывает! Железная махина, дымит, пыхтит, колёсища — почти в рост. И без лошади едет! Савва, а тебе, поди, нелегко управлять такой страшной силой?
Савва поднял голову от миски. Глаза его, обычно спокойные, загорелись.
— Нелегко, — признался он честно. — Руль тугой, сидишь высоко, трясёт. Но привыкаешь. Оно того стоит — поле за час вспахать, чего лошадь за день не потянет.
Василий молчал, не вмешиваясь, лишь ел и слушал краем уха.
Ивашка тем временем набрался духу и выпалил:
— А дай-ка и мне, Савва, попробовать когда-нибудь! Прокатиться за железным конём, самому руль покрутить. Наверно, и у меня получится.
Василий ложку отложил. Повернулся к Ивашке, и в глазах его застыл знакомый, строгий огонёк.
— Вот ты дурень, Ивашка, — сказал он, чеканя слова. — У кого ты спрашиваешь? Только его высокоблагородие Михаил Андреевич может решить, кому энтим трактором управлять. Вот скажет — будешь ты. А то и запретит. Воля его.
Ивашка ничуть не обиделся. Напротив — расплылся в благостной улыбке.
— Конечно, Василь Лукич, — сказал он мечтательно. — Как его высокоблагородие дозволит — я ж конюшенный, и извозчик его. На лошадях езжу, на дрожках, а тут — Паровик. Нешто он мне запретит?
Савва, слушая эти речи, улыбнулся — краешком рта. А Василий покачал головой, вздохнул и тоже вернулся к своей миске.
— Ешь, — сказал он, не поднимая глаз. — А то остынет. Завтра дел много — и у тебя, и у Саввы, и у меня. Трактор этот, может, работать весь день будет. Силы понадобятся.
Замолчали. Только ложки звенели о глиняные миски, да где-то за стеной кухарка гремела ухватом. И думал каждый о своём — Ивашка о железном коне, Савва о деле, Василий о завтрашнем дне. И о том, что всё это — неспроста. И что правильно всё идёт. Как было задумано.