В деревню, в глушь, в 1814 год

Глава 17

Проснулся я от голоса Василия. Голос был вкрадчивым, но настойчивым.

— Доброе утро, ваше высокоблагородие, Михаил Андреевич! Просыпайтесь, на охоту пора собираться.

Открыл глаза, хмуро глянул на денщика. Охота? С утра пораньше? Я уже пожалел, что вчера согласился. Но взгляд мой упал на столик, который Василий уже водрузил на кровать, и я забыл обо всём.

Яичница-глазунья из двух яиц лежала на тарелке, белок схватился золотистой корочкой по краям, а два ярко-жёлтых желтка смотрели на меня, как два маленьких солнца. Рядом, на отдельной тарелочке, покоились две румяные, поджаренные колбаски. Аромат стоял такой, что у меня слюнки потекли.

Я молча протянул Василию телефон.

Яичница получилась точно такая, какую я любил ещё в том мире. Желтки остались жидкими, и когда я ткнул в один из них вилкой, золотистая гуща растеклась по тарелке, смешиваясь с поджаристыми краями белка. Колбаска, насаженная на вилку, откусилась с хрустом. В ней чувствовался чеснок и немного перца, может, ещё какие-то специи, которых я не различал, но которые делали вкус полным и богатым. Как давно я мечтал о таком! Никакая каша, даже самая наваристая, не сравнится с этим утренним блаженством.

Чай — чёрный, крепкий — довершил картину.

Василий тем временем закончил смотреть серию, вернул телефон и уже переминался с ноги на ногу, поглядывая то на меня, то на окно.

— Готовы, ваше высокоблагородие? — спросил он нетерпеливо.

— Готов, — ответил я, чувствуя, что даже охота после такого завтрака не кажется плохой идеей.

Василий помог мне одеться — на этот раз потеплее, куртка, шапка, сапоги — усадил в коляску, позвал Ивашку. Вместе они спустили меня на первый этаж, выкатили на улицу, минуя террасу.

У крыльца меня ждала интересная повозка. Дрожки — не длинные, с четырьмя большими колёсами, хотя нет, передние всё же были поменьше. Василий подкатил меня ближе.

— Вот, ваше высокоблагородие, и дрожки готовы.

Огляделся. К заднему колесу были прислонены два ружья. Рядом стояла корзинка, закрытая тряпицей, и, как мне показалось, кожаный портфель.

Меня усадили на сиденье, где лежала мягкая подушка. Ивашка взобрался на козлы, взял вожжи. Василий сел рядом со мной, держа в руках оба ружья, в ногах у него примостились корзина и портфель.

— Трогай! — скомандовал Василий, и дрожки покатили.

Дорога была долгой. Мы ехали по просёлочным дорогам, мимо полей, перелесков и небольших деревень. Вдали виднелся лес — тёмный, ещё не до конца одевшийся листвой. Поляна сменялась пригорком, пригорок — лощиной. Достал из кармана телефон, глянул на время. Пятьдесят минут. Пятьдесят минут тряски по ухабам и кочкам. Конструкция дрожек явно не хватала амортизирующих элементов — каждая выбоина отдавалась в позвоночнике. Я подумал, что простые рессоры сделали бы это транспортное средство намного комфортнее.

— Долго ещё? — спросил я Василия.

— Сейчас, ваше высокоблагородие, уже недалеко. Вон за тем пригорком — залив.

Дрожки въехали на небольшой взгорок, и я увидел залив. Большой, с пологими берегами, густо заросшими камышом. Местная река разливалась здесь широко, образуя спокойную заводь. Ивашка направил лошадь прямо к воде.

Дрожки остановились на песчаной отмели. Василий первым спрыгнул на землю и сразу направился к какому-то месту у кромки воды. Я разглядел приткнутую лодку — обычную деревянную плоскодонку, видавшую виды. Василий осмотрел её, потрогал борта, заглянул внутрь и, удовлетворённый, вернулся.

— Всё в порядке, ваше высокоблагородие, лодка крепкая.

Могучий Василий подхватил меня на руки, как пушинку. Ивашка в это время схватил с сиденья дрожек подушку и побежал вперёд, организуя мне место в лодке. Василий бережно донёс меня до плоскодонки, усадил на подушку и пошёл за ружьями и припасами.

Сидел в лодке и думал. Василий знал, что я могу ходить. Видел, как я встаю с коляски, как шагаю в шкаф. Но он ни словом, ни намёком не показывал этого. Сохранял тайну, как было велено. И сейчас нёс меня на руках, чтобы никто не догадался, что барин уже здоров. Это было и неудобно, и приятно одновременно.

Когда ружья и припас оказались в лодке, Василий с Ивашкой спихнули плоскодонку с берега. Василий запрыгнул в лодку, оттолкнувшись веслом от дна. Ивашка остался на берегу, махнул нам рукой.

— С богом! — крикнул он.

Василий умело орудовал одним веслом, направляя лодку к противоположному берегу, к зарослям камыша.

— Там, ваше высокоблагородие, хорошая засидка, — пояснил он. — Оттуда и стрелять будем.

Лодка мягко врезалась в заросли камыша, уткнувшись носом в илистое дно. Василий заглушил мотор — в смысле, перестал грести — и принялся за дело.

Он заряжал ружья — два одинаковых, с кремнёвыми замками. Ружья походили на мушкетоны, только стволы были чуть длиннее. Я смотрел на них, и в памяти всплыло странное слово — карамультук. Откуда оно взялось, я не знал, но оно точно описывало это оружие. Тяжёлое, старинное, с широким раструбом ствола.

Василий действовал уверенно, привычно. Отмерил порох из медной пороховницы, засыпал в ствол, забил пыж, потом дробь, потом ещё один пыж. Шомполом утрамбовал, насыпал порох на полку, взвёл курок.

Я смотрел на его руки — грубые, сильные, но такие нежные с оружием. Он делал это сотни раз, наверное, тысячи.

Зарядив одно ружьё, он передал его мне, принялся за второе. Я держал оружие, чувствуя его тяжесть. Ствол был холодным, ложа — гладкой, отполированной временем и руками.

Василий то и дело привставал с лодки, прислушивался, приглядывался. Всматривался в небо, в камыши, в воду. В его глазах горел хищный, вовлечённый огонь. Он искал цель.

И вот наконец было заряжено второе ружьё. Кремнёвый замок взведён, порох на полке насыпан. Василий действовал тихо и аккуратно, ничем не выдавая своего присутствия.

Потом он полез в корзинку, достал бутылку с настойкой и налил мне в чашечку, из которой я часто пивал на террасе.

— Пока ждём, ваше высокоблагородие, — прошептал он.

Отпил. Настойка была тёплой, терпкой, с ягодным вкусом. Она согрела изнутри, но скуку не прогнала.

Сидел, смотрел на воду, на камыши, на небо. Тишина стояла такая, что звон в ушах. Конечно, азарт немного скрашивал ожидание, но вот так просто сидеть и ждать — это было не моё. Понимал, что нужно сидеть тихо, не шевелиться, не кашлять. Но меня это напрягало.

— Летят, — вдруг прошептал Василий.