Страница 40 из 84
Медленно, перевёл взгляд на управляющего. Тот затрясся.
Василий с окровавленными руками, а следом и Ермолай с топором и клещами сделали шаг к Ефиму Потаповичу. Денщик заговорил, и голос его был спокоен, даже будничен:
— Раздевайся, Ефим Потапович. Одежду твою ещё продать надобно будет. Чтобы вернуть украденное тобой.
Управляющего проняло. Он затрясся ещё сильнее, колени его подкосились, и он рухнул на колени. Лицо его было белым, как мел, глаза вытаращены, губы дрожат.
— Не надо, — залепетал он. — Ваше высокоблагородие… Господин полковник… не надо. Виноват, во всём виноват.
— В чём же ты виноват? — спросил я всё тем же зловещим шёпотом.
— Воровал, — выдавил он. — Всё воровал. У вас. У крестьян оброчные деньги придерживал. Лес продавал, рыбу продавал — а деньги себе клал. Всё верну, всё до копейки!
— А всё ли вернёшь? — спросил я, и в голосе моём послышался металл.
— Всё, — забормотал он, — две тысячи рублей серебром. За два года, сколько украл, всё верну.
— Три тысячи, — спокойно сказал я.
Ермолай, стоявший за спиной управляющего, занёс топор. Ефим Потапович взвизгнул и зажмурился.
— Три тысячи, ваше высокоблагородие! — закричал он. — Всё отдам! И уеду! Навсегда уеду!
— Сомнительно это, — добавил я.
— Уеду, уеду, — закивал он, не открывая глаз. — Сию же минуту. Только отпустите, Христа ради.
Выдержал долгую паузу. Управляющий дрожал всем телом, по лицу его текли слёзы. Наконец я сказал, обращаясь к Василию:
— Ступайте с ним. Примите из его рук серебро. И проследите, чтобы он тотчас покинул имение. Даже вещи собирать не давайте — что есть, в том и проваливает.
Василий кивнул. Ермолай убрал топор за спину. Трое вышли из сарая — управляющий, пошатываясь, впереди, Василий с Ермолаем следом.
Как только они скрылись за углом дома, Ивашка не выдержал.
— Ой, ваше высокоблагородие, — захохотал он, садясь на чурбак и утирая слёзы. — Ой, не могу! Уморили! Не в жизнь такого представления не видал!
Я с трудом сдерживал улыбку.
— Ты давай одевайся, болезный, — сказал я ему. — Ровен час, простудишься, заболеешь да помрёшь. А мне вместо тебя человека искать, доверенного.
Ивашка при этих словах просиял. «Доверенный человек» — это звучало гордо. Он мгновенно натянул рубаху, застегнулся.
— А теперь, — распорядился я, — кати меня на террасу. Буду солнышко радовать да настойку попивать.
Ивашка подхватил коляску, выкатил меня из сарая. На террасе было тепло, весеннее солнце припекало вовсю. Ивашка поставил меня на привычное место, принёс столик, налил рябиновки. Взял чашку, отпил. Хорошо.
— Ваше высокоблагородие, — сказал Ивашка, не скрывая улыбки, — а ведь он поверил. Поверил, что вы меня того… прикопали бы.
— А ты что думал? — усмехнулся я. — Я тебе кто, полковник или барин какой.
— Уж и не сомневаюсь, — поклонился он.
Откинулся в коляске, подставил лицо солнцу. В голове было легко, на душе — спокойно. Одна проблема решена. Причём решена красиво, с выдумкой, с юмором. И, главное, без крови.
Через некоторое время вернулся Василий. Лицо его было красным то ли от быстрой ходьбы, то ли от удовольствия.
— Три тысячи, ваше высокоблагородие, — доложил он, протягивая увесистый мешочек. — Серебром. И уехал, пыль столбом.
Улыбнулся.
— Василий, — сказал я тихо, — ты деньги те что у управляющего пока у себя придержи, да ещё выдай каждому кто участвовал по пять рублей. Да, ты ещё говорил, люди из полка должны подъехать. Как с ними?
— Завтра, ваше высокоблагородие, — ответил он. — Завтра с утра и будут. Я им наказ дал — пусть сразу к вам являются. И Савву, механика, прихватят.
— Добро, — кивнул я.
Взял чашку с рябиновкой, поднёс к губам и вдруг расхохотался. Громко, от души, как давно уже не смеялся. Василий и Ивашка переглянулись, а потом и сами заулыбались.
— Представляю, — сказал я, — как этот прохвост сейчас бежит по дороге, оглядывается и крестится. И думает, что барин-то — не просто барин, а сам сатана в кресле-каталке.
— А то и есть! — подхватил Ивашка. — Не сатана, так ангел гнева. Я сам, грешным делом, испугался, когда на меня тесто лепили. Думал, сейчас и вправду пытать начнут.
— А начнут? — спросил я, притворно хмурясь.
— А не начнут, — серьёзно ответил Ивашка. — Мы теперь знаем. Вы, ваше высокоблагородие, хоть и строги, а справедливы. И к своим — добры.
Все разошлись по своим делам. Отставил чашку, посмотрел на небо. Ясное, высокое, по-весеннему чистое.
Допивал остатки рябиновки, наслаждаясь лучами весеннего солнца. На душе было легко и спокойно. Ивашка возился где-то за домом, я слышал, как он переговаривается с Ермолаем, но вскоре голоса затихли.
Из-за угла дома появился Василий. А за ним, прямо перед домом, из-за угла показалась целая толпа.
Выпрямился в коляске от удивления. Мужики — человек пятьдесят, не меньше. Одетые кто во что горазд: в рваные армяки, залатанные кафтаны, дырявые овчинные жилетки. Но я заметил главное — у каждого за поясом топор. Не для красоты — рабочие топоры, заточенные. Телеги — три штуки — гружёные пиломатериалом: доски, брусья, пара толстенных брёвен. Лошади, что тянули телеги, были худыми, тощими, с выпирающими рёбрами — весна давала о себе знать, кормов ещё не хватало.
Ермолай, который шёл впереди толпы, что-то рассказывал мужикам, размахивая руками, показывая на место за домом. Потом махнул рукой и повёл их за угол — туда, где стоял старый сарай с трофеями.
Василий подошёл ко мне.
— Мужиков привел.
Я понимающе кивнул.
— Хорошо. А долго ли стройка идти будет?
— Сегодня начнут, завтра кончат, — ответил Василий с уверенностью, которая не допускала сомнений. — Мужикам некогда дурака валять. У них и своя работа есть. Топоры у них острые, руки привычные.
Довольно кивнул. Вот это я понимаю — организация. Никаких тебе совещаний, презентаций и утверждения смет. Пришли, увидели, построили.
— Добро, Василий, добро.
Василий с Ивашкой доставили меня в спальню, усадили в кровать. Обед подали быстро.
Ел не спеша, но мысли мои были далеко. Водка в прошлом была… специфической. Жгучая, резкая, с неприятным сивушным привкусом. Не то что наша магазинная — мягкая, чистая, без запаха. Отметил в памяти: надо бы приобрести ректификационную колонну и куб. Своё производство — оно и надёжнее, и вкуснее. Да и в хозяйстве пригодится: и для себя, и для нужд крестьян, и на продажу.
Закончив с ужином, сказал, стараясь, чтобы голос звучал буднично: