Страница 39 из 84
Глава 12
Проснувшись, первым делом я почему-то подумал об управляющем. И сразу в мозгу всплыла сцена с незабвенным Васей Роговым и его крылатой фразой: «Не суетись под тесаком». Тот момент, когда он колол подозреваемого. Мне показалось — это неплохая идея. А если прибавить к ней немного средневекового романтизма — с кровавыми ранами, раскалёнными металлическими прутьями и палёной плотью, — картина должна была получиться незабываемой.
Улыбнулся своим мыслям и потянулся. Завтрак, как всегда, принёс Василий. Каша, взвар, ржаной хлеб. Я ел не торопясь, обдумывая детали, а потом, как бы невзначай, поинтересовался:
— Василий, а какая у тебя фамилия?
Денщик помялся, потупил взгляд, потом выдал:
— Рожковы мы, ваше высокоблагородие.
Чуть не поперхнулся кашей. Рожковы! Вася Рожков! Какое интересное совпадение. Я с трудом сдержал хохот — плечи тряслись, из глаз чуть не брызнули слёзы.
Василий заметил мой задор, удивлённо поднял бровь.
— Что случилось, ваше высокоблагородие? Али сон хороший приснился?
— Приснился, Вася, приснился, — ответил я, вытирая глаза. — И приснилась мне идея, как нашего вороватого управляющего напугать. Идея хорошая. Даже очень.
Отставил тарелку, подался вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота:
— Слушай сюда. Мне для задумки потребуется кое-что. Кровь — любая, хоть куриная. Всё равно же на супчик курёнка зарубят. Тесто — густое, чтобы лепилось. Уголь, кусок кожи со шерстью — овечьей или бычьей, не важно. В сарае сложить из камня небольшой очаг. Пару железных прутов. Чурбак побольше — такой, чтобы человек на него лёг. Топор — пострашнее. И клещи кузнечные. А самое важное — человек доверенный, с голосом недюжим, чтобы на шалости был способен и умел скоморошничать. Понимаешь, к чему клоню?
Василий слушал, раскрыв рот. Потом медленно кивнул, и в глазах его зажглось понимание, смешанное с восторгом.
— Так что тут человека искать, ваше высокоблагородие! — воскликнул он. — Ивашка — вот он, тот самый, о ком вы говорите. У него голосище — на всю деревню слышно. И артачиться горазд.
— Вот и отлично, — кивнул я. — Значит, смотри. Мы в том сарае, где трофеи, аккуратно сложим очаг, разожжём его, положим железо раскаляться. Ивашку разденем, положим на чурбак. Тестом выделяем складки на спине, разрисуем чёрным углём, а сверху зальём куриной кровью. Кусок шкуры подержим в том же очаге и сунем за чурбак — чтобы воняло жжёной плотью. Ещё понадобится мужик покрепче, чтобы стоял с замаранными по локоть руками. В одной руке топор держал, в другой — клещи. И морду делал страшную. А Ивашка, когда управляющий подходить к сараю будет, начнёт орать блажью, сильно так, голосисто. А потом потихоньку затихать, как бы дух испуская.
Василий смотрел на меня с восхищением. На его лице отразилась такая детская радость, что я понял — он уже представил эту картину во всех деталях.
— Ваше высокоблагородие, — сказал он, — есть у нас подходящий мужик. И здоров, и силён, и страшен в гневе. Я его кликну, он всё сделает как надо. Думаю, всё получится так, как вы задумали. А я подговорю Меланью — она позовёт управляющего после того, как я скажу ей, что всё готово. Уж потешимся, ваше высокоблагородие!
— Только, — добавил я, — ты про стройку говорил. Ты вроде как людей уже собирать собрался.
— Так мы с управляющим разберёмся — и за стройку примемся, — заверил меня Василий. — Всё сделаем, не извольте беспокоиться.
Он чуть ли не бегом выбежал из спальни, а через некоторое время вернулся с Ивашкой. Меня спустили на первый этаж, выкатили за дом, к тому самому сараю, где хранились трофеи. Внутри уже кипела работа.
Очаг из камней был сложен аккуратно, в нём весело горели дрова. Рядом лежали два металлических прута, большой чурбак, миска с тестом, уголь и банка с тёмной, густой кровью. Я указал рукой на прутья:
— В огонь их, раскалить докрасна.
Мужики засуетились. Ивашка, послушно раздевшись до пояса, лёг на чурбак. Василий с тем самым здоровенным мужиком — Ермолаем, принялись лепить на его спине тесто. Сначала получалось нелепо, неестественно. Тесто комкалось, не хотело держаться. Но потом они приноровились — слепили глубокие «раны», края которых зачернили углём, а сверху полили кровью. Картина получилась — загляденье. Роскошные, кровавые следы жесточайших истязаний.
— Хорошо, — сказал я, осмотрев дело рук своих помощников. — Теперь ждём гостя.
Василий ушёл к дому — видимо, отправлять Меланью к управляющему. Вернулся он скоро, запыхавшись, но довольный.
— Идёт, — шепнул он, прячась у ворот. — Только что со двора вышел.
Кивнул Ермолаю, и тот плеснул немного крови на кусок бараньей шкуры, сунул её в очаг. Раздалось шипение, запахло палёным — мерзко, но убедительно.
И тут Ивашка заревел.
— Простите, батюшка! — заорал он голосом, от которого, казалось, стены сарая задрожали. — Простите, Христа ради!
Потом — новый вопль, раздирающий душу.
— Бесы попутали! — выл Ивашка. — Смилуйтесь, барин!
И снова рёв, но уже тише, с надрывом, с хрипотцой.
— Христом молю, простите…
И булькающий, затихающий стон — как раз в тот момент, когда в сарае появился управляющий.
Ефим Потапович замер на пороге. Глаза его расширились, лицо побелело, как полотно. Он увидел очаг с раскалёнными докрасна железными прутьями, здоровенного бородатого мужика с топором и клещами, склонившегося над телом. Увидел Василия с окровавленными по локоть руками и страшным выражением лица. Увидел меня — в кресле-каталке, с блаженной улыбкой на губах.
И увидел Ивашку. Распятого на чурбаке, с рваными, кровавыми ранами на спине, с лицом, залитым кровью и потом. Ивашка не шевелился. Не дышал. Не подавал признаков жизни.
В сарае повисла тишина. Только дрова потрескивали в очаге да где-то далеко за окном пела птица.
Нарочито больным, хриплым, слабым голосом, чуть ли не шёпотом, произнёс:
— А вот и следующий… вор.
Управляющий дёрнулся, попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Он так и застыл на месте, открыв рот.
— Что с этим? — обратился я к Василию, кивнув на Ивашкино «тело».
— Доходит, ваше высокоблагородие, — ответил тот мрачно. — Ещё немного — и готов.
— Вот и хорошо, — всё тем же больным, зловещим голосом сказал я. — Снимите его с чурбака. Освободите место для следующего.
Василий и Ермолай, не торопясь, подошли к Ивашке, перевернули его. Тело безвольно повисло у них в руках.
— Прикопаете его за сараем, — распорядился я. — После того как разберемся с этим.