Страница 7 из 70
Глава 2. Вечер в баре
Глава 2. Вечер в баре
В пятницу меня позвали в бар, и я согласилась, потому что не умею отказывать, и это, как выяснилось, была не единственная вещь, которую я в тот вечер не умела.
Позвал Ник.
Он появился у моего стола в шесть, уже в пальто, уже с тем блеском в глазах, который я за неделю научилась узнавать, — блеск человека, который решил, что вечер будет хорошим, и не собирается спрашивать разрешения у реальности.
— Всё, — сказал он. — Собирайся.
— Куда?
— В нормальное место. Пятница. Ты у нас неделю, и мы тебя ещё ни разу не выгуляли, это позор на весь отдел.
— Я, наверное...
— Она наверное, — сказал Ник куда-то в сторону, и из-за перегородки появился Оуэн, тоже в пальто, спокойный, с этой своей вечной полуулыбкой, которая ничего не обещала и ни к чему не обязывала.
— Пойдёмте, — сказал Оуэн. — Один бокал. Мы приличные люди.
— Мы совершенно неприличные люди, — поправил Ник. — Но один бокал — да.
И я пошла.
Я пошла, потому что была пятница, потому что за неделю я не сказала на этом этаже ни одной живой фразы, кроме как про кредитные линии, потому что дома меня ждал контейнер и сериал, который я смотрела уже в третий раз, и потому что — чего греха таить — мне было приятно, что меня зовут. Меня давно никуда не звали. В Джерси-Сити звали, а здесь я была новенькая, и вот меня позвали, и внутри у меня стало тепло и глупо, как от комплимента.
Я даже не зашла в туалет поправить лицо. Просто взяла пальто и пошла, счастливая, за двумя мужчинами, один из которых громко рассказывал, какой бар лучший в радиусе десяти кварталов, а второй молча придерживал мне дверь.
Бар был из тех, куда я сама бы никогда не зашла.
Тёмный, дорогой, с длинной медной стойкой и низким золотым светом, и с ценами, которых не было в меню, потому что в таких местах, если ты спрашиваешь цену, тебе тут не место. Играла тихая музыка. Пахло деревом, кожей и чем-то дымным. За стойкой стоял бармен с усами, как из старого кино, и делал коктейли так медленно и красиво, будто у него не было других дел до конца времён.
— Что будешь? — спросил Ник.
— Я не знаю. Что-нибудь... лёгкое?
— Она не знает, — сообщил Ник бармену. — Сделай ей что-нибудь, от чего она нас полюбит.
Бармен посмотрел на меня, коротко, оценивающе, и сделал что-то розовое в широком бокале, с веточкой чего-то сверху, и это что-то было сладкое, вкусное и совершенно не похоже на алкоголь.
Это была ловушка, конечно. Я это поняла позже.
Тогда я просто сделала глоток и сказала «ой, вкусно», и Ник засмеялся и сказал, что я прелесть, а Оуэн ничего не сказал, но пометил бармену пальцем, чтобы тот сделал ещё один, заранее.
Мы сели за столик в углу, на кожаный диван, я в середине, они по бокам.
И мне стало хорошо.
Вот что я помню лучше всего про начало того вечера — что мне стало по-настоящему, тепло, глупо хорошо. Ник рассказывал смешное, я смеялась, розовое было сладкое, свет был золотой, и впервые за неделю я не думала ни про кредитные линии, ни про то, правильно ли я сижу, ни про то, кто на меня смотрит. Я просто сидела с двумя людьми, которым, кажется, было со мной весело, и мне было весело с ними, и я такой человек — мне много не надо, дайте мне тёплое место и людей, которые смеются, и я счастлива.
— За Ли, — сказал Ник, поднимая бокал. — За лучшее приобретение отдела за год.
— За Лиру, — поправил Оуэн тихо, и чокнулся со мной, глядя в глаза чуть дольше, чем нужно.
Я не заметила тогда этой разницы. Ник звал меня Ли, Оуэн — Лира. Ник шумел, Оуэн смотрел. Я не заметила, что это два разных способа одного и того же.
Я допила первый бокал.
Второй уже стоял передо мной.
Ко второму бокалу я танцевала.
Не по-настоящему — в баре не танцевали, там было не то место, — но я раскачивалась на диване в такт музыке, и подпевала под нос словам, которых не знала, и Ник это заметил и пришёл в восторг.
— Так, — сказал он. — Она поёт. Оуэн, она поёт.
— Я слышу.
— Ли, а ну спой.
— Не буду, — сказала я и засмеялась, и всё-таки промурлыкала строчку, и Ник зааплодировал, и я почувствовала себя звездой, крошечной пьяной звездой на кожаном диване, и это было чудесно.
Я такой человек. Мне правда мало надо. В Джерси-Сити мы после смены иногда шли в дешёвую забегаловку, где пиво было тёплым, а стулья липкими, и я была там так же счастлива, как сейчас в этом дорогом золотом месте, потому что счастье у меня не про место, а про то, что вокруг люди и они смеются. Мама говорит, что я родилась с этим и что это одновременно мой лучший дар и то, из-за чего меня легче всего обидеть. Я тогда не понимала, что она имеет в виду.
В тот вечер я начала понимать. Только поздно.
— А расскажи про Джерси, — попросил Ник, подперев щёку. — Ты там кем была?
— Принимала звонки. Люди звонили, злились, что с них списали денег, а я их успокаивала.
— И как успокаивала?
— По-разному. — Я отпила. — Один дядечка кричал полчаса, а потом расплакался и рассказал мне, что у него жена в больнице. И мы с ним ещё полчаса просто разговаривали. Про жену. Я ему потом открытку послала. На адрес по счёту.
Ник перестал улыбаться.
— Ты послала должнику банка открытку, — сказал он.
— Он не должник. Он человек. У него жена болела.
Ник посмотрел на Оуэна. Оуэн смотрел на меня — внимательно, с тем непонятным интересом, с каким смотрят на редкую птицу или на дорогую вещь, которую прикидывают, по карману ли.
— Открытку, — повторил Оуэн тихо. — Надо же.
Я не поняла тогда, что чем-то себя выдала. Что я разложила себя перед ними, всю, как на витрине, — вот она я, добрая, мягкая, шлю открытки должникам, — и что один из них слушал меня как друга, а второй как аналитик, оценивающий актив.
Я допила второй бокал.
Третий уже стоял.
К третьему бокалу я узнала про Ника всё.
Что он вырос в Джерси (мы оба из Джерси, и это нас страшно сблизило на десять минут), что у него две сестры и обе замужем и обе им недовольны, что он ненавидит зиму, что однажды он проспал важную встречу, потому что заснул в химчистке, ожидая костюм, и что он считает Оуэна лучшим другом и худшим человеком одновременно.
— Он тебя сдаст, — сказал Ник доверительно, наклонившись ко мне, и кивнул на Оуэна. — При первой возможности. Такой человек.
— Я тебя сдам первым, — сказал Оуэн, не отрываясь от бокала.
— Видишь? — Ник развёл руками. — Змея.