Страница 8 из 70
Я смеялась. Мне всё было смешно к третьему бокалу. У меня приятно шумело в голове, и лица вокруг стали мягче и добрее, и я поймала себя на том, что рассказываю Нику про свою маму, про то, как мы жили вдвоём, про то, как я готовлю, и что я люблю кормить людей, и что мне нравится, когда берут, — и что-то внутри меня, очень далеко, тихо сказало: притормози. Ты слишком много рассказываешь. Но было так тепло, и они так внимательно слушали, что я не притормозила.
В какой-то момент Ник встал — за добавкой или в туалет, — и наклонился к Оуэну через меня, и сказал ему что-то на ухо, коротко, с ухмылкой.
Я расслышала обрывок.
— …говорил же, к десяти она…
Оуэн перебил его — не словами, взглядом. Он поднял глаза на Ника, ровно, холодно, и чуть качнул головой: не при ней.
— Что? — спросила я, улыбаясь. — Что вы там?
— Ничего, — сказал Ник, выпрямляясь. — Спорим про работу. Скучное.
— Про какую работу?
— Про очень скучную, — сказал Ник и ушёл к стойке, и я про это забыла, потому что забывать в тот вечер было легко, всё было лёгкое, и я потянулась за бокалом, и он опять оказался полным, хотя я не помнила, чтобы допивала предыдущий.
Оуэн смотрел на меня.
— Вы славная, — сказал он.
— Спасибо.
— Нет, я серьёзно. — Он чуть наклонился. — Тут все… — он обвёл рукой воздух, имея в виду, кажется, весь двадцать второй этаж, — тут все с зубами. А вы нет. Это редко.
— У меня есть зубы, — сказала я.
— Не сомневаюсь, — сказал Оуэн и улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего мне на секунду стало не так тепло, но тут вернулся Ник с подносом, на котором стояло что-то новое и золотое, и тепло вернулось.
Я не знаю, во сколько я поняла, что перебрала.
Кажется, когда встала.
Я встала, чтобы пойти в туалет, и пол оказался не там, где я его оставила. Он мягко ушёл в сторону, и я схватилась за спинку дивана, и засмеялась, потому что это было смешно — пол, который уезжает, — и Ник сказал «оп-па», и подхватил меня под локоть.
— Так, — сказал он весело. — Кто-то у нас лёгонький.
— Я в порядке, — сказала я очень отчётливо, чтобы доказать, что я в порядке, и от этой отчётливости стало только очевиднее, что нет.
— Конечно в порядке, — сказал Ник. — Идём, провожу.
Дальше я помню кусками.
Помню коридор к туалету, длинный, с красными обоями. Помню, что смотрела на себя в зеркало и думала, какое у меня красное лицо и какие блестящие глаза, и что я красивая, вот прямо сейчас красивая, и что надо будет запомнить это ощущение, потому что оно редкое. Помню, что вернулась и села, и что бокал опять был полный, и что я подумала — не буду, — и всё равно отпила, потому что он был сладкий.
Помню, что Ник обнял меня за плечи, по-дружески, тяжело, и что мне это было и приятно, и чуть-чуть много, и что я не знала, как аккуратно выйти из-под руки, и не вышла.
Помню, что было очень весело и очень тепло, и что я подумала: вот бы так всегда.
А потом дверь бара открылась, впустив полосу холода с улицы, и вошёл человек, которого в этом баре, в этот вечер, среди этого золотого света и пьяного веселья, не должно было быть никак.
Мистер Кейн.
Позже Ник объяснил мне, что тут всё просто: этот бар — на первом этаже соседнего с нашим здания, сюда после работы стекается половина финансового квартала, и добрая часть нашего банка, и что Кейн иногда заходит сюда поздно, один, выпить чего-нибудь тёмного у стойки и уйти, ни с кем не заговорив. Начальство тоже люди, сказал Ник. Хотя в это, глядя на Кейна, верилось с трудом.
Но тогда я ничего этого не знала. Тогда я просто увидела, как он входит.
Он не был похож на себя.
То есть он был похож — тот же костюм под пальто, та же прямая спина, то же лицо, которое ничего не выражало, — но он был здесь, в баре, в пятницу вечером, а я за неделю усвоила, что мистер Кейн не бывает нигде, кроме двадцать второго этажа, что он там живёт, что он часть мебели, дорогой и опасной.
И вот он стоял в дверях бара и обводил зал взглядом, и взгляд был не пьяный, не расслабленный, не вечерний — рабочий. Он искал.
Он нашёл наш угол.
Я смотрела, как он идёт к нам через зал, между столиками, не торопясь, и как люди чуть подаются в стороны, освобождая ему дорогу, хотя он не просил, — и даже пьяная, даже с уехавшим полом, я почувствовала, как по спине прошло что-то холодное и внимательное, будто протрезвляющее.
— Оу, — сказал Ник, и убрал руку с моих плеч. Быстро. — Шеф.
— Валенти. — Кейн остановился у столика. Он не сел. Он смотрел на меня. — Брайт.
— Мы тут… — начал Ник.
— Я вижу, где вы тут.
Он сказал это тихо, и Ник заткнулся.
Я подняла на него глаза, и мне пришлось задрать голову, потому что он стоял, а я сидела, глубоко, в мягком диване, и снизу он казался очень высоким и очень тёмным на фоне золотого света, и я, вместо того чтобы испугаться или смутиться, вдруг ужасно ему обрадовалась.
Вот честное слово. Я ему обрадовалась.
— Мистер Кейн! — сказала я, и голос у меня получился слишком громкий и слишком счастливый. — А вы тут откуда? Садитесь! Ник, подвинься, пусть мистер Кейн сядет, тут хорошо, тут диван…
— Вставайте, — сказал он.
— Что?
— Вставайте. Я отвезу вас домой.
Я заморгала.
— Но мы же ещё… мы только начали… тут весело…
— Хартли. — Он наклонился, упершись рукой в спинку дивана над моей головой, так что оказался вдруг очень близко, и я почувствовала холод улицы, который он принёс на себе, и под холодом — тот сухой чистый запах, который я помнила по лифту. — Вы выпили четыре коктейля, каждый из которых крепче, чем вам сказали. Через двадцать минут вам станет плохо. Я предпочитаю, чтобы это случилось не здесь и не при них. Вставайте.
— Я в порядке, — сказала я с достоинством.
— Встаньте и дойдите до двери сами, — сказал он. — Если дойдёте — я уеду, а вы останетесь. Договорились?
Я обиделась. Мне показалось это ужасно несправедливым и высокомерным, и я решила ему доказать, и встала — резко, гордо.
Пол уехал сразу.
Он ушёл вбок и вниз, и я качнулась, и схватилась за первое, что было рядом, а рядом был он, и я вцепилась в его рукав обеими руками, и он поймал меня за локоть, спокойно, без единого лишнего движения, будто знал заранее, что так и будет.
— Ага, — сказал он.
— Это диван, — объяснила я. — Он высокий.
— Конечно.
Он не усмехнулся. Ни капли. Но что-то в том, как он сказал «конечно», было почти тёплым, и я даже сквозь весь свой розовый туман это услышала.
— Где ваше пальто.
— Не знаю.
— Валенти. Её пальто.