Страница 60 из 70
Глава 22. Оуэн не вернулся
Глава 22. Оуэн не вернулся
Оуэн больше не вышел на работу.
Он написал заявление по собственному — из больницы, куда его увезли в тот день, и где он провёл три дня со сломанным носом, сотрясением и трещиной в скуле. Банк принял заявление молниеносно: скандал был нужен всем меньше всего, и тихий уход виновника — вернее, второго виновника — устраивал руководство идеально.
Но перед уходом он захотел меня видеть.
Я не хотела идти. Джен отговаривала, Ник предлагал пойти со мной, но я сказала — нет, одна. Потому что я должна была закрыть это сама. Потому что человек, который месяц держал меня в страхе, уходил, и мне надо было посмотреть ему в лицо в последний раз — не как жертва, а как та, кто выстоял.
Мы встретились в кофейне на первом. Той самой, где всё началось — где он однажды сказал «ты будешь очень покладистой ради него».
Он выглядел плохо. Лицо ещё в желто-лиловых следах, нос заклеен, двигался осторожно. Но глаза были ясные — и в них не было ни злости, ни раскаяния. Была усталость.
— Спасибо, что пришла, — сказал он.
— Зачем ты хотел меня видеть.
Он помолчал, глядя в свой кофе.
— Хотел сказать, что мне жаль, — сказал он наконец. — Не то, что ты думаешь. Мне не жаль, что я проиграл. Мне жаль, что я стал таким. — Он поднял на меня глаза. — Я ведь не всегда был таким, Лира. Я правда был хорошим парнем когда-то. А потом привык проигрывать тем, у кого больше власти, — и во мне что-то сгнило. И когда появилась ты — единственное хорошее, что случилось со мной за долгое время, — и досталась опять ему, потому что у него власть... я не выдержал. Я решил: раз мне нельзя хорошего, то и никому нельзя. Это болезнь. Я это теперь понимаю.
Я молчала. Мне не было его жалко — то, что он сделал, простить было нельзя. Но я его понимала, и это было хуже жалости.
— Я не прошу прощения, — сказал он. — Знаю, что нельзя. Просто хотел, чтобы ты знала: ты ни в чём не виновата. Ты была добра ко мне, как ко всем. Это я всё испортил, не ты.
Он встал, поморщившись.
— Уезжаю к сестре в Огайо, — сказал он. — Начну заново. Может, стану опять тем парнем. Кто знает.
Он уже пошёл к выходу — и обернулся.
— Знаешь, что самое смешное, Лира? — сказал он. — Ты думаешь, он тебя случайно заметил. В тот первый день, в лифте, с обедом на ботинке. Красивая история.
Я насторожилась.
— О чём ты.
Оуэн улыбнулся — устало, без яда.
— Спроси у него, — сказал он, — почему тебя вообще перевели в особые активы. Из клиентского сервиса. Тебя, без опыта, без образования под это. Спроси, кто подписал перевод. И когда он твоё дело в первый раз открыл. — Он пожал плечами. — Может, я и сволочь. Но врать под конец мне уже незачем. Спроси его. Это интереснее, чем ты думаешь.
И вышел, оставив меня с холодком под сердцем и вопросом, который теперь не давал покоя.
Я не спрашивала его два дня.
Носила это в себе, крутила слова Оуэна так и эдак. «Кто подписал перевод. Когда он твоё дело в первый раз открыл». Может, Оуэн врал напоследок, чтобы отравить и это, — с него сталось бы. А может, и нет. И это «может, и нет» не давало мне спать.
На третий вечер я спросила.
Мы были у него. Он читал что-то, я сидела рядом, и всё было тихо и почти хорошо, — расследование шло, но Ник и другие свидетели дали показания про Оуэна, Оканья собирала «всю картину», и впервые появилась надежда, что Мэтью не посадят, а может, даже не уволят с волчьим билетом.
И вот в эту тихую минуту я спросила:
— Мэтью. Как я попала в особые активы?
Он не поднял глаз от бумаг сразу. Но я заметила — он на секунду замер. Совсем чуть-чуть. И этого хватило.
— Вас перевели, — сказал он ровно. — Обычная ротация.
— Кто подписал перевод?
Пауза.
Он отложил бумаги. Посмотрел на меня. И я увидела по его лицу, что Оуэн не врал.
— Я, — сказал он.
Комната как будто накренилась.
— Ты, — повторила я. — Ты меня перевёл. До того, как мы познакомились. До лифта. До обеда на ботинке.
— Да.
— Почему?
Он встал, отошёл к окну — его привычка, когда говорил трудное, — и молчал долго.
— Полгода назад, — сказал он наконец, — мне на стол легла запись. Из клиентского сервиса, Джерси-Сити. Аналитики сбрасывали мне образцы звонков — искали, кто хорошо работает с должниками, для перевода. И там была запись. Ваша.
Он повернулся.
— Должник, которого мы месяц не могли дожать угрозами, звонит на общую линию, попадает на вас. И вы за двадцать минут говорите с ним так, что через неделю он платит. Полностью. Не потому что испугался — потому что вы с ним поговорили как с человеком. Единственная за весь месяц, кто это сделал.
— И ты...
— И я послушал эту запись, — сказал он. — А потом ещё раз. А потом ещё. — Что-то дрогнуло в его лице. — Я не знаю, как это объяснить. Я слушал голос женщины, которую никогда не видел, и первый раз за много лет чувствовал... не знаю. Что-то живое. Вы говорили с этим стариком, и я слушал, и думал: вот. Вот как надо. Вот чего у меня нет и не было никогда.
Я сидела, оглушённая.
— Я держал эту запись полгода, — сказал он тихо. — Я не собирался ничего делать. А потом придумал предлог — «нам нужны люди, умеющие работать по-человечески», — и перевёл вас. Себе в отдел. Я говорил себе, что это по работе. Что это разумно. — Он усмехнулся, невесело. — Я лгал себе. Я перевёл вас, потому что хотел увидеть вживую человека, чей голос слушал полгода. Вот и вся правда.
— Значит, лифт... — Меня замутило. — Тот первый день. Обед на ботинке. Ты знал, кто я. Ты меня ждал.
— Я нажал ваш этаж до того, как вы назвали отдел, — сказал он. — Помните? Вы удивились. Я знал, кто вы. Я ждал вас тем утром. Да.
Я встала. Мне надо было встать, потому что сидеть я не могла.
— То есть всё это, — сказала я, и голос дрожал, — всё, что я считала своим... мой перевод, моя новая работа, то, что я справилась, что меня заметили за дело, — всё это было не по-настоящему? Меня не перевели за то, что я хорошая. Меня выбрали. Как... как ты выбираешь актив. По записи. Ты присмотрел меня, как вещь, и перевёл поближе, чтобы разглядеть.
— Лира...
— Я думала, я сама сюда пробилась! — Слёзы брызнули, я не могла их удержать. — Я так гордилась! Первая настоящая работа, за которую платят по-человечески, я думала — я заслужила, я смогла! А оказывается, меня просто... переставили. С полки на полку. Потому что мужчине понравился мой голос в записи.
— Это неправда, — сказал он.
— Что неправда?