Страница 61 из 70
— Что вы не заслужили. — Он подошёл ко мне, но не коснулся, остановился в шаге. — Да. Я вас перевёл. По записи. Это правда, и я понимаю, почему тебе больно. Но всё, что было потом, — ты сделала сама. Ты не знала, что я тебя выбрал. Ты работала. Ты вникала в дела, ты не боялась мне возражать, ты защищала Абади, когда весь отдел тебе говорил, что это глупо. Ты пробила себе место здесь характером, а не моим переводом. Я дал тебе дверь. Но вошла в неё ты сама.
— Ты дал мне дверь, — повторила я горько. — А я думала, что выломала её сама.
— Я знаю. Прости.
— Ты полгода за мной... наблюдал. Слушал мой голос. Как какой-то... — Я не нашла слова. — Это жутко, Мэтью. Ты понимаешь, что это жутко?
— Понимаю, — сказал он. Не «прости», не «я жуткий человек». Просто: — Понимаю. Да. Я тебя выбрал. Услышал запись, послушал ещё раз, а потом перевёл к себе. Это правда.
Он не стал ничего добавлять. Ни «прости», ни «я не хотел», ни объяснений. Он просто стоял и смотрел на меня — прямо, не отводя глаз, — и в этом взгляде не было ни капли раскаяния. Он констатировал факт, как констатировал всегда: сделку, цифру, решение. «Я тебя выбрал». И всё.
— И ты не жалеешь, — сказала я горько.
— Нет.
— Даже сейчас? Когда я стою тут и мне противно, что мной управляли?
— Даже сейчас. — Он не дрогнул. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что раскаиваюсь. Что это была ошибка. Я не скажу. Я не раскаиваюсь в том, что нашёл тебя. Это единственное правильное, что я сделал за долгое время.
Я плакала. От злости, от того, что он даже не пытался смягчить, оправдаться, разжалобить, — он просто стоял на своём, твёрдый, как всегда, и это бесило и одновременно было тем, за что я его и любила.
— Почему ты такой, — прошептала я. — Почему ты не можешь просто... как нормальные люди. Встретить, влюбиться. Почему обязательно — выбрать, просчитать, перевести, подготовить.
Я ждала, что он объяснится. Расскажет про себя, про прошлое, про то, что его таким сделало, — что-нибудь, за что можно было бы простить, понять, пожалеть.
Он не стал.
— Потому что я такой, — сказал он просто. — Я не умею иначе и не буду делать вид, что умею. Я не встречаю и не влюбляюсь, как нормальные люди. Я выбираю. Я выбрал тебя. Если тебе нужен другой мужчина — тот, что краснеет и пишет стихи, — это не я. Я такой, какой есть. И я тебя не отпущу.
Вот и всё. Никаких «потому что мать», никаких «потому что детство», никаких попыток разжалобить. Он не открылся. Он не подставился. Он просто сказал, кто он, — и оставил меня решать, беру я это или нет.
И почему-то именно это — то, что он не оправдывался, не размазывал передо мной свою душу в надежде на прощение, — именно это меня и подкосило. Потому что в этом была честность. Страшная, твёрдая, неудобная честность человека, который не притворяется лучше, чем есть.
Я плакала, и злилась, и не знала, что делать с этой правдой.
Я шагнула к нему и поцеловала — зло, жёстко, вцепившись в его рубашку, как в тот первый раз в кабинете, когда мы ещё ненавидели друг друга.
Он ответил сразу.
Это был не нежный секс той ночи, когда он потерял всё. Это была ссора телом, продолжение спора другими средствами. Я злилась — на то, что меня выбрали, что мной управляли ещё до того, как я его узнала, что вся моя гордость за себя оказалась подарком, — и вся эта злость шла в то, как я его целовала, как рвала его рубашку, как впивалась ногтями в его плечи.
И он это принял. Он не был нежен в ответ — он подхватил мою злость и вернул её мне, прижал к стене, задрал платье, взял меня жёстко, почти грубо, и мне было нужно ровно это — чтобы он не был бережным, чтобы это было честно, зло, по-настоящему.
— Ты выбрал меня, — выдохнула я ему в губы между толчками, — как вещь.
— Да.
— Скажи, что жалеешь.
— Не жалею, — сказал он, входя глубже, заставляя меня застонать. — Я никогда ни о чём так не радовался. Я выбрал тебя. И выбрал бы снова. Тысячу раз.
И почему-то именно это — не извинение, а вот это упрямое «выбрал бы снова» — меня и добило. Потому что в этом была честность, которой я могла верить. Он не притворялся, что сделал бы иначе. Он не раскаивался в том, что нашёл меня. Он раскаивался только в том, что мне от этого больно.
Я кончила, вцепившись в него, злая и любящая одновременно, и он следом, вжав меня в стену, и мы сползли на пол, тяжело дыша, обнявшись, и я плакала ему в плечо, и он гладил меня по волосам разбитой рукой.
— Я всё ещё злюсь, — сказала я.
— Знаю.
— Это не значит, что я тебя простила.
— Знаю.
— Но я никуда не уйду.
— Знаю, — сказал он и прижал меня крепче. — И это единственное, что имеет значение.
Наутро я проснулась раньше него.
Это случилось впервые — обычно он вставал первым, я не заставала его спящим. А тут он спал, на спине, и лицо у него во сне было другое — не застёгнутое, не грозное, а просто усталое лицо мужчины, которому под сорок и который очень давно устал держать всё в руках.
Я смотрела на него и думала о том, что узнала вчера.
Меня выбрали. Это всё ещё было больно — та ноющая заноза, что моя гордость за себя была наполовину его подарком. Но за ночь боль изменилась, осела, и под ней проступило что-то другое.
Потому что я думала: а что, собственно, страшного он сделал?
Он услышал, как я добра к чужому старику. И эта доброта — та самая, которую весь мир считал моей слабостью, за которую Оуэн назвал меня котёнком, за которую Мэтью же меня и наказывал в самом начале, — эта доброта чем-то его зацепила. Настолько, что он, никогда ничего не делавший просто так, вдруг перевёл к себе незнакомую девочку из клиентского сервиса. Криво, жутко, по-своему, через перевод и наблюдение, — потому что по-другому не умел. Но зацепила.
Почему — он не объяснил. И, кажется, не объяснит никогда. Он не из тех, кто раскрывает, что у него внутри. Я могла только догадываться — что за всей его бронёй, за властью, за холодом есть что-то, чему не хватало вот такого простого тепла. Но это были мои догадки. Он мне их не подтверждал. Он вообще ничего про себя не подтверждал — он просто был, такой, какой есть, закрытый на все замки, и любил меня молча, по-своему, никогда не называя это словами.
Разве это так уж плохо?
Прежняя Лира, наверное, так и осталась бы в обиде. А та, которой я стала за эти месяцы, — та, что прошла через опенспейс с высоко поднятой головой, — понимала больше.