Милашка для директора

Он дал мне кончить второй раз. И только после этого ускорился. Ненадолго. Несколько мощных, глубоких толчков — и кончил сам, вжав меня в матрас, выдыхая моё имя так, будто оно одно могло защитить нас от всего мира.

Потом мы лежали, и он всё ещё был внутри, и никто никуда не спешил.

— Смотри, — тихо сказал он, целуя меня в висок. — Никто не войдёт. Никто не услышит. Можно медленно. Можно всё.

И доказал это ещё раз. Уже ближе к утру.

Дни тянулись.

Расследование шло медленно, по-банковски обстоятельно: опрашивали свидетелей, поднимали записи, собирали показания. Мэтью отстранённый сидел дома — а точнее, у меня, потому что в свою пустую квартиру он теперь почти не ездил, будто она стала ему невыносима после того, как он узнал, что бывает иначе. Он приезжал ко мне вечерами, и мы жили этой странной жизнью на краю пропасти: днём — неизвестность, а вечером — тесная тёплая квартирка, ужин, разговоры, ночь.

Он оказался неожиданным в быту.

Грозный директор, который управлял миллиардами, не умел включить мою старую стиральную машину и обжёгся, доставая противень без прихватки, — и ругался тихо и страшно, а я хохотала, и он смотрел на меня с притворным возмущением, а потом сам начинал улыбаться. Он учился. Медленно, неуклюже, как человек, который двадцать лет прожил в стерильной коробке и вдруг оказался в настоящей жизни, — но учился, и мне было до слёз трогательно смотреть, как он старается.

На работе меня не трогали.

Меня оставили — как свидетеля, как «пострадавшую сторону», — и я ходила на двадцать второй каждый день, и первое время ловила на себе взгляды: любопытные, осуждающие, сочувственные. Женщина, из-за которой всё случилось. Я держала спину прямо и работала, и постепенно взгляды притупились, потому что люди ко всему привыкают.

Ник меня поддержал.

Он подошёл в первый же день, когда я вернулась, — бледный, серьёзный, совсем не тот шумный Ник, — и сказал просто:

— Я всё видел, Ли. Как Оуэн пришёл первый. Как он начал. Я расскажу, кому надо, как было. Слово.

— Спасибо, Ник.

— Не благодари. — Он потёр шею. — Я в этой истории не герой. С пари этого дурацкого всё началось. Дай хоть в конце сделать что-то правильное.

И он сделал. Он дал показания — подробные, честные, — и рассказал про пари, про то, как Оуэн затаил, как подлавливал меня, как пришёл в тот день специально. Его показания легли в дело и, как потом сказала Оканья, изменили очень многое.

Оказалось, что за Мэтью — вопреки всему, вопреки страху, который он наводил на весь этаж, — нашлись люди, готовые сказать правду. Начиная с Ника, которого он гонял месяцами.

По вечерам мы не говорили о плохом.

Мы придумали такое правило — молчаливое, оба его соблюдали. Дома, у меня, мы не обсуждали расследование, совет, увольнение. Дома была отдельная жизнь, маленькая, тёплая, наша, — и мы берегли её от той, большой и страшной, что шла наверху.

Мы готовили вместе (он был безнадёжен, но старался). Смотрели глупые фильмы на моём стареньком ноутбуке. Он читал — брал книги с моих полок, те, что я любила, и читал их, чтобы понять меня лучше. Однажды я застала его за моим детским фотоальбомом — он разглядывал фотографии маленькой меня, с косичками, беззубой, — и на лице у него было такое выражение, будто он изучает самую важную сделку в своей жизни.

— Ты была смешная, — сказал он.

— Была?

— И осталась. — Он притянул меня, поцеловал в макушку. — К счастью.

Это были странные дни. Счастливые и страшные одновременно. Мы жили в затишье между двух огней — тем, что уже полыхнул, и тем, что ещё мог вспыхнуть, — и цеплялись друг за друга, и старались не думать о том, что решится там, наверху, где чужие люди перебирали нашу жизнь, как бумаги.

А потом однажды вечером зазвонил его телефон.

Он посмотрел на экран. Я увидела, как напряглась его челюсть.

— Оканья, — сказал он.

Комплаенс. Решение.

Он встал, отошёл к окну, ответил. Я сидела на диване, обхватив колени, и слушала, как он говорит короткими «да», «понял», «когда», — и по его спине, прямой, напряжённой, ничего нельзя было прочитать.

Он положил трубку. Постоял секунду, глядя в окно, на огни Астории.

— Ну что, — сказала я тихо, и голос дрожал. — Что там?

Он обернулся.

— Совет собирается послезавтра, — сказал он. — Окончательное решение. И, Лира. — Он помолчал. — Они хотят видеть тебя. Тоже.

Я похолодела.

Затишье кончалось. Второй огонь был готов вспыхнуть — и от того, что случится на этом совете, зависело всё: его карьера, наше будущее, то, останемся ли мы вместе или всё рухнет окончательно.

— Хорошо, — сказала я, и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. — Пойду. И скажу им всё как есть.

Он посмотрел на меня — долго, странно, — и вдруг подошёл, опустился передо мной на корточки, взял мои руки в свои.

— Ты не боишься, — сказал он. Не вопрос. Удивление.

— Боюсь до смерти, — честно сказала я. — Но я за тебя дралась месяцами молча, одна. Теперь я могу подраться вслух. При всех. За нас. — Я сжала его руки. — Хватит прятаться, Мэтью. Пусть смотрят. Пусть знают. Я тебя не отдам. Ты сам меня научил — не отдавать.

И он смотрел на меня снизу вверх, грозный мистер Кейн у моих ног в моей крошечной квартире, — и в глазах у него было что-то, для чего у меня нет слова. Что-то больше, чем любовь. Как будто он впервые в жизни увидел человека, который встанет за него насмерть, и не мог поверить, что это правда.

— Хорошо, — сказал он тихо.

И это «хорошо» было как клятва.

Я легла спать в ту ночь почти спокойной — впервые за две недели. Совет послезавтра. Я пойду, я скажу всё, я буду драться за него. У меня был план, была решимость, была любовь, которой хватило бы на десять советов.

Чего у меня не было — так это знания, что у Мэтью самого есть тайна. Большая. Которую он хранил с того самого первого дня, с лифта, с обеда на ботинке. И что очень скоро — раньше, чем соберётся совет, — она выйдет наружу и перевернёт всё, что я думала о нас, о нём, о том, как я вообще оказалась в его жизни.

Но об этом я узнала только на следующий день.