Милашка для директора

Он целовал меня жадно, глубоко, придерживая мою голову одной рукой, а второй — вёл по моему телу, по платью, по бедру, собирая тонкую ткань. Я вцепилась в его пиджак и целовала в ответ, и мне было всё равно, кто там за углом, в двадцати шагах, с бокалами.

— Тише, — сказал он мне в губы, потому что я уже начинала издавать звуки. — Слышите музыку? Пока она играет, за нами не идут. Но если вы будете шуметь...

— Я не буду.

— Будете, — сказал он с тёмным удовольствием. — Я постараюсь, чтобы будете.

Его рука добралась до края платья и скользнула под него, вверх по бедру, и я задрожала, и он поймал эту дрожь, и повёл руку выше, туда, где я уже горела, и когда его пальцы коснулись меня поверх тонкой ткани белья, у меня подкосились ноги.

Он поймал меня второй рукой за талию, прижал к стеклу, удержал.

— Стойте ровно, — сказал он мне на ухо. — Держитесь. И слушайте музыку.

И отодвинул тонкую ткань в сторону.

Голова у меня работала.

Она работала всё это время, и она сообщала мне по пунктам: я стою у окна в коридоре банковского приёма, в двадцати шагах от сотни людей, и человек, которого все они боятся, держит руку у меня между ног, а мимо в любую секунду может пройти кто угодно — в туалет, за пальто, покурить. Что на мне платье, которое я купила, чтобы свести его с ума, и оно сработало слишком хорошо. Что где-то там, за углом, стоит Ник и ждёт, что я вернусь, и Оуэн, который видел, как я ушла.

А тело моё в это время подавалось к его руке, само, помимо всякой головы, и я кусала губу, чтобы не застонать, и цеплялась за его плечи, и слышала музыку, ровную, тихую, за которой можно было спрятать что угодно.

Он вёл меня медленно, точно, читая каждое моё движение. Он знал моё тело уже наизусть — за две ночи он выучил его лучше, чем я сама, — и делал ровно то, от чего у меня темнело, и держал меня на грани, не пуская сорваться, потому что ему нравилось смотреть, как я борюсь с собой, как я разрываюсь между «нельзя» и «ещё».

— Мэтью, — выдохнула я, — я не могу тихо, я не смогу...

— Сможете.

И тогда его вторая рука, та, что держала меня за талию, поднялась и легла мне на горло.

Не сжимая. Просто легла, тёплой ладонью, большой палец сбоку, — и от этого меня выгнуло к нему, и запрокинуло голову, и он держал её так, прижатой затылком к холодному стеклу, ладонью на моём горле, чувствуя, как колотится под ней мой пульс, — и вёл меня к краю второй рукой, и я поняла, что сейчас, что не удержу.

— Вот так, — сказал он тихо, глядя мне в лицо, чувствуя горлом каждый мой вдох. — Смотрите на меня. И когда будете кончать — тихо. Совсем тихо. Сможете это для меня?

Я не могла ответить. Я кивнула, насколько позволяла его рука.

Он ускорил движение — там, внизу, — и одновременно чуть сжал ладонь на горле, самую малость, ровно настолько, чтобы я почувствовала его власть, его контроль, то, что я вся сейчас в его руках, буквально, — и это, вот это ощущение полной сдачи, оно меня и добило.

Я кончила у окна банковского приёма, прижатая к стеклу, с его ладонью на горле, глядя ему в глаза, — и сделала это тихо, совсем тихо, как он просил, задавив крик где-то глубоко внутри, выпустив только длинный дрожащий выдох, — и он ловил этот выдох губами, и держал меня, пока это шло волнами, долго, и не убирал руку с горла, пока последняя волна не прошла.

Потом медленно отпустил.

Я обмякла у стекла. Он поймал меня, прижал к себе, дал отдышаться.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо мне в волосы, и от этих слов у меня прошла ещё одна короткая дрожь. — Тихо. Идеально. Никто не узнал.

Он дал мне ровно столько времени, сколько нужно, чтобы прийти в себя. Не больше.

Потом отступил на шаг, и холодный воздух коридора прошёл между нами, и я сразу почувствовала, какая я растрёпанная: платье съехало, волосы у виска, губы. Я стала приводить себя в порядок трясущимися руками, а он стоял и смотрел, и в глазах у него было темно, и по тому, как он стоял, я поняла, что для него это не кончилось. Что он завёл меня, довёл — а сам остался ни с чем, и это был его выбор.

— А вы? — спросила я тихо.

— Что я.

— Вы же... — Я запнулась. — Вам тоже надо.

— Надо, — согласился он ровно. — Я подожду.

— Почему?

Он поправил мне бретель платья — одним пальцем, вернул на место, — и наклонился к самому уху.

— Потому что здесь я вас довёл рукой, тихо, чтобы никто не услышал, — сказал он. — А вот в машине я вас сдерживать не буду. Совсем. И там вы можете шуметь сколько угодно. Так что идите, ведите себя прилично, поговорите с ребятами из аналитики, улыбайтесь. А через час мы уедем. И вот тогда.

У меня подкосились ноги во второй раз.

— Это нечестно, — прошептала я. — Вы опять... предвкушение.

— Учитесь, — сказал он, и в голосе была улыбка. — Оно того стоит. Идите первая. Я через пять минут.

Он поправил мне волосы — последний раз, — и отвернулся к тёмному окну, и стал смотреть на город, и это значило, что мне пора.

Я пошла.

Я вернулась в зал.

Гул, свет, бокалы — всё было точно таким же, как двадцать минут назад, и это казалось невозможным. Сто человек стояли и разговаривали, и никто не знал. Ник обернулся ко мне от группы, лицо обычное, весёлое.

— Ну наконец-то! — сказал он. — Я думал, ты в туалете утонула. Идём, ребята ждут.

Я улыбнулась, взяла новый бокал, чтобы занять руки, и пошла с ним, и следующий час говорила с людьми, чьи имена тут же забывала, и смеялась, и кивала, и не слышала ни слова, потому что всё во мне было натянуто на одну струну — на обещание, данное у окна. Через час. В машине.

Кейн вошёл в зал через несколько минут после меня. Спокойный, застёгнутый, безупречный, с тем же бокалом, который так и не пил. Он прошёл мимо нашей группы, не замедлившись, кивнул кому-то, и на меня не посмотрел ни разу — идеально, совершенно ни разу. Только проходя за моей спиной, так близко, что я почувствовала тепло, он сказал, не останавливаясь, тихо, так что услышала только я:

— Синее вам идёт. Особенно сзади.

И пошёл дальше, а я чуть не выронила бокал.

А в другом конце зала стоял Оуэн.

Он стоял у стеклянной стены, один, со своей водой, и смотрел на меня. И когда я поймала его взгляд, он не отвернулся — наоборот, он смотрел прямо, спокойно, а потом медленно перевёл глаза на Кейна, который как раз отошёл к другой группе, потом обратно на меня.

И приподнял свой стакан. Чуть-чуть. В мою сторону.