Милашка для директора

Не чокаясь. Просто приподнял, с непонятным лицом, в котором не было ни ревности, ни осуждения, а было что-то холодное и терпеливое, — как у человека, который наконец собрал головоломку и теперь просто держит её в руках, решая, что с ней делать.

Он знал.

Я поняла это окончательно, глядя на него через зал. Не подозревал — знал. Он видел, как я ушла в коридор. Видел, наверное, как через минуту туда же ушёл Кейн. Видел, как мы вернулись порознь, с интервалом. Видел «синее вам идёт», брошенное на ходу. Для человека, который всё замечает, этого было более чем достаточно.

Он приподнял стакан за меня — или за нас, — и отпил, глядя мне в глаза.

И мне стало холодно, несмотря на всё тепло этого зала, потому что я поняла: с этой секунды наша тайна перестала быть только нашей.

Теперь её знал третий.

И этот третий был не Ник, который проболтался бы по доброте и забыл. Это был Оуэн — тихий, терпеливый, внимательный Оуэн, который ничего не делал просто так и ничего не забывал.

Я отвернулась первой.

Но весь оставшийся вечер, смеясь с аналитиками, потягивая нетронутый бокал, ожидая обещанной машины, я чувствовала его светлый спокойный взгляд у себя на спине — на той самой голой спине, которую сегодня трогали двое мужчин, и видел третий.

Мы уехали порознь.

Он ушёл первым, попрощавшись со всеми одним общим кивком. Я подождала, как договорились, полчаса — самые длинные полчаса в моей жизни, — и попрощалась с Ником, который к тому времени был уже совсем весёлый и порывался проводить меня, и я еле от него отбилась, и спустилась вниз, и вышла на улицу, в снег.

Машина стояла у тротуара. Чёрная, тихая, с работающим мотором.

Задняя дверь открылась изнутри.

Я села. Он был там — в темноте салона, без пальто, оно лежало рядом, — и не успела дверь закрыться, как он притянул меня к себе.

— Целый вечер, — сказал он мне в губы. — Целый вечер я смотрел на вас в этом платье и не мог подойти. Смотрел, как Валенти кладёт руку вам на спину. Как вы смеётесь с этими аналитиками. И держался.

— Я знаю.

— Не знаете. — Он опустил стеклянную перегородку между нами и водителем — она поехала вверх, отрезая нас, — и водитель, не оборачиваясь, тронул машину. — Едем долго. Пробки. У нас есть время.

И он не стал сдерживаться, как обещал.

В машине было темно и тепло, за окнами плыл ночной город в снегу, впереди, за стеклом, был неподвижный затылок водителя, — а на заднем сиденье он посадил меня к себе на колени, лицом к себе, и задрал моё синее платье, и стянул то немногое, что было под ним, и я опустилась на него, медленно, до конца, закусив губу, чтобы не застонать в голос.

— Теперь можно, — сказал он тихо, держа меня за бёдра. — Здесь можно шуметь. Стекло не пропускает. Давайте. Я весь вечер этого ждал.

И я перестала сдерживаться — впервые за всё это время, впервые не боясь, что услышат. Я двигалась на нём, а он вёл меня за бёдра, снизу, вжимаясь в меня на каждом движении, и я стонала в голос, ему в шею, и он ловил эти звуки, которые нельзя было выпускать нигде, кроме как здесь, в этой тёмной едущей коробке, отрезанной от всего мира.

Это было медленно и глубоко, совсем не так, как на столе, — там была спешка и злость, а здесь, в темноте, в тепле, под падающий за окнами снег, было что-то почти нежное. Он держал меня, я держала его, наши лбы соприкасались, и он смотрел мне в глаза снизу вверх, и я видела, как с него сходит вся его броня, слой за слоем, пока не осталось только лицо мужчины, которому хорошо со мной, просто хорошо.

Я кончила первой, тихо застонав, — и он на моих волнах кончил следом, вжав меня в себя до конца, уткнувшись лбом мне в грудь, и я почувствовала, как всё его тело содрогнулось, как он на секунду перестал быть неуязвимым.

Потом мы долго сидели так. Машина ехала. Снег падал.

Он гладил меня по голой спине — медленно, рассеянно, — и молчал, и я слушала его сердце, и это был, наверное, самый счастливый момент за всё то время, что я его знала.

— Мэтью, — сказала я тихо.

— М.

— Оуэн знает.

Его рука на моей спине замерла.

— Я видела, как он смотрел, — сказала я. — Весь вечер. Он всё понял. Про нас.

Долгая пауза. Я почувствовала, как он собирается — как возвращается броня, слой за слоем, — и мне стало жалко того, отпустившего, которого я видела минуту назад.

— Я разберусь, — сказал он наконец.

— Как?

— Не думайте об этом. — Он приподнял моё лицо за подбородок. — Это моя работа — разбираться. Ваша работа — не бояться. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я.

Но я боялась.

Потому что я видела лицо Оуэна, когда он поднимал стакан. И я знала, что «я разберусь», сказанное вот так спокойно, у этого человека, может означать что угодно, — и что не всё из этого «что угодно» мне понравится.