Милашка для директора

Женщина с планшетом начала докладывать — про какие-то счета, сроки, цифры, которых я не понимала. Он слушал, не перебивая, и изредка ронял одно слово, и от этого одного слова человек напротив либо расслаблялся, либо бледнел.

Он не сказал этого с иронией. Он сказал это как человек, который только что получил информацию и убрал её в нужное место.

— Дальше.

Они говорили ещё минут пятнадцать, и я не понимала половину. Какие-то цифры, залоги, оговорки, компании, которые называли по фамилиям владельцев так, будто владельцев не существовало, а были только суммы. Я записывала в блокнот слова, которых не знала, чтобы вечером посмотреть.

Но я почти не слушала.

Я смотрела на него.

На то, как он ведёт эту комнату, не повышая голоса, — одним тем, что говорит тихо, и все двенадцать человек подаются вперёд, чтобы услышать. На то, как никто не перебивает. На то, как он ни разу не сказал «пожалуйста» и ни разу «спасибо», и это никого не удивляло. Он был здесь королём, холодным и скучающим, и я, новенькая, сидела четвёртой слева и смотрела на короля — того самого, который час назад в лифте стоял ко мне вплотную, смотрел сверху и говорил «встаньте» голосом, от которого у меня до сих пор было странно внутри.

Сейчас он на меня не смотрел вовсе.

И от этого — от того, что он вёл себя так, будто лифта не было, — у меня внутри было тепло и немного обидно и немного страшно, всё сразу.

Планёрка почти закончилась, когда он, глядя в свои бумаги, сказал:

— Гринлейн. Кто свободен.

— Могу взять я, — начал кто-то из молодых.

— Хартли, — сказал Кейн.

Он не поднял головы. Он произнёс мою фамилию, глядя в лист перед собой, ровно, между двумя другими распоряжениями, — и я в первый момент даже не поняла, что это про меня, пока Джен от двери не переспросила:

— Хартли? Она сегодня первый день.

— Я знаю, — сказал он.

И перешёл к следующему.

Я хочу быть здесь точной, потому что потом много раз прокручивала эту секунду. Он отдал мой первый кейс мне сам, вслух, отклонив того, кто вызвался, — и при этом ни разу на меня не взглянул. В комнате появилась новая фамилия на живом деле, все двенадцать человек это отметили, и он — единственный — не повернул головы даже на градус.

«Я знаю».

Он сказал это так буднично, что тогда я не задумалась. Он и правда знал — что я первый день. Откуда, я не спросила. Тогда мне казалось, что директор просто в курсе, кого к нему перевели.

— Хорошо, — сказал он. — Дальше.

Вот и всё.

Я сидела с ручкой в руке, и у меня почему-то стало жарко в ушах, и я это заметила и разозлилась на себя за то, что заметила.

Планёрка закончилась в десять двадцать восемь. Он встал первым, надел часы — не сразу, сначала подержал их в руке, — и вышел, и только после этого начали вставать остальные.

Ник наклонился ко мне через угол стола.

— Ну как?

— Что «как»?

— Первое впечатление.

Я подумала.

— Он ни разу не переспросил, — сказала я.

Ник посмотрел на меня секунду дольше, чем собирался.

— Ага, — сказал он. — Смотри-ка.

И засмеялся, и хлопнул ладонью по столу, вставая, и вышел, и я осталась сидеть, и не поняла, что было смешного.

Компьютер завели в двенадцать десять.

До этого я сидела за пустым столом с блокнотом, и это оказалось хуже любой работы, потому что человек за пустым столом виден всем.

Сначала я пыталась быть полезной.

Я подошла к Ренате Восс и сказала, что у меня пока нет доступа и я могла бы помочь с чем-нибудь простым. Она не подняла головы от экрана.

— Спасибо, — сказала она. — Простого нет.

Я подошла к Джен и спросила, не нужно ли что-то отнести, разобрать, подшить. Джен посмотрела на меня с искренним сочувствием, как смотрят на человека, который предлагает помочь на чужой кухне.

— Милая, — сказала она, — тут ничего не носят руками уже лет пятнадцать.

После этого я села.

И начала смотреть.

Это единственное, что мне оставалось, и, как выяснилось потом, это было лучшее, что я могла сделать в тот день, хотя тогда мне казалось, что я просто позорно ничего не делаю.

Этаж работал молча. Никто не разговаривал, все смотрели в экраны, и в этой тишине я поймала себя на том, что мой взгляд всё время сползает в один и тот же угол.

Угловой кабинет.

Он был стеклянный со стороны зала, и жалюзи в нём были подняты до самого верха. За кабинетом шло окно во всю стену, и январское небо стояло в нём, ровное, как лист бумаги, и всё внутри на этом фоне было тёмным. Я видела стол. Очертания кресла. Вертикальную полосу, которая была им.

Свет шёл оттуда сюда.

Значит, отсюда туда не смотрят.

Значит, оттуда сюда — сколько угодно.

Я поняла это в одиннадцать двадцать, и первое, что я сделала, — поправила юбку на коленях. Второе — разозлилась на себя за первое. Третье — не пересела и не отвернулась, потому что и то и другое было бы движением, а движение с той стороны стекла читалось бы прекрасно.

Так я и просидела до обеда: прямо, лицом к дальней стене, за которой сидел человек, у которого утром на ботинке был мой рис, и который теперь мог смотреть на меня сколько угодно, а я на него — нет.

У лифтового холла на стене висел экран.

Я подошла к нему в одиннадцать, потому что туда шли двое и я пошла следом, чтобы не идти одной.

На экране была таблица. Слева фамилии, справа проценты — у кого сколько собрано, у кого сколько провалено. Наверху крупно: результаты за квартал. Обновляется по понедельникам.

Первая строка — семьдесят один процент.

Последняя — тридцать четыре.

Фамилии Кейна в таблице не было вообще, и я поняла почему, ещё не додумав: он не в таблице, он и есть таблица.

— Тридцать четыре — это Марш, — сказал кто-то у меня за плечом. Оуэн. — Он уходит в марте.

— Его увольняют?

— Он уходит, — повторил Оуэн мягко.

Я обернулась. Он смотрел на экран, а не на меня.

— А сколько нормально?

— Больше пятидесяти.

— А если меньше?

— Тогда как у Марша. — Он улыбнулся, чуть-чуть, одними глазами. — Не пугайтесь. У вас пока ноль, а ноль — это не мало, это никак.

Он ушёл, а я осталась стоять перед экраном, и внизу живота у меня опять было холодно, и в этот раз я знала почему.

В час я достала из сумки контейнер.