Страница 38 из 70
Глава 13. Холод
Глава 13. Холод
Я стала холодной.
Не сразу — я не умею резко, я вообще не умею холодной, это не моё. Но я старалась. Я перестала первой писать ему в мессенджере. Когда он писал сам — отвечала коротко, по делу, без того тепла, которое обычно само лезло в каждое слово. «Хорошо». «Поняла». «Спасибо». Как чужому.
Я перестала ловить его взгляд через зал. Наоборот — отводила глаза, утыкалась в монитор, делала вид, что страшно занята. Когда он проходил мимо моего стола по утрам, я не поднимала головы. Когда он вёл планёрку, я смотрела в свои записи, а не на него.
Первый день он, кажется, не заметил. Или заметил, но списал на настроение, на усталость, на что-то рабочее.
На второй — заметил точно.
Я почувствовала это спиной — как чувствуешь, когда на тебя смотрят. Подняла голову на секунду и поймала: он стоял у стеклянной двери своего кабинета, с какой-то папкой, и смотрел на меня через весь зал. Не мельком. Внимательно. С той сосредоточенностью, с какой он изучал сложный отчёт, — будто я была задачей, в которой что-то не сходилось.
Я опустила глаза первой.
И услышала — почувствовала — как через минуту телефон дрогнул.
«Вы сегодня тихая.»
Я посмотрела на сообщение. Всего два слова, но я знала, что за ними. Он спрашивал. По-своему, коротко, но спрашивал.
Раньше я бы написала «просто устала» или «всё хорошо, не волнуйтесь» — что-нибудь тёплое, успокаивающее, потому что не могла вынести мысли, что он беспокоится. А сейчас я посмотрела на эти два слова, вспомнила гладкий узел волос Вивьен Кросс и её руку на спинке его кресла, — и напечатала:
«Всё нормально. Работаю.»
И убрала телефон.
Три точки появились. Подержались. Пропали.
Он не написал больше.
Вечером он поймал меня у лифтов.
Не специально — так это выглядело со стороны. Я собиралась домой, вызвала лифт, и он подошёл, с пальто на руке, будто тоже уходил. Рядом стояли ещё двое из отдела, так что говорить он мог только по-рабочему.
— Хартли, — сказал он ровно. — Задержитесь завтра. Нужно закрыть Гринлейн до конца недели.
Гринлейн. Наш код. «Нам надо поговорить наедине».
Раньше от этого слова у меня внутри всё вспыхивало. А сейчас я посмотрела на него — вежливо, отстранённо, как на начальника, каким он и был для всех остальных, — и сказала:
— Гринлейн я закрою удалённо. Мне не нужно задерживаться.
Двое рядом ничего не заметили — обычный рабочий обмен. А он заметил. Я увидела, как у него чуть напряглась челюсть, — единственное движение, выдавшее, что удар достиг цели.
— Это не обсуждается, — сказал он, и в голосе появилась та тихая сталь, от которой обычно весь этаж вытягивался по струнке. — Задержитесь.
И вот тут во мне что-то встало на дыбы.
Потому что он привык. Привык, что говорит — и делают. Что стоит ему уронить это своё «не обсуждается», и человек прогибается. Весь этаж так. Я так — всегда, все эти месяцы, я подчинялась ему с восторгом, я таяла от его приказов.
А сейчас — не растаяла.
— Обсуждается, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. — Я не обязана задерживаться, если работу можно сделать удалённо. Так написано в трудовом договоре. Я его читала. Всего доброго, мистер Кейн.
Двери лифта открылись. Я вошла — одна, эти двое ждали другого, — повернулась к нему лицом, и последнее, что я увидела перед тем, как створки сошлись, было его лицо.
Ошарашенное.
По-настоящему. Он стоял и смотрел на меня так, будто стул под ним внезапно заговорил. Грозного мистера Кейна, которого боялся весь этаж, только что отшила — вежливо, по трудовому договору — милая новенькая из клиентского сервиса.
Двери закрылись.
И всю дорогу вниз я стояла, вцепившись в поручень, и меня трясло — не от страха, а от какого-то дикого, отчаянного торжества, смешанного с болью. Потому что я отшила его. Показала характер. Держалась.
И одновременно каждая клеточка во мне выла: зачем, дура, зачем, он же смотрел на тебя, он же спрашивал, он же хотел поговорить, а ты...
Но я уже понесла себя по этой дороге. И свернуть не могла.—
На следующий день он пошёл в наступление.
Он не привык проигрывать — я это знала, — и моё «обсуждается» он воспринял не как каприз обиженной женщины, а как вызов. А вызовы он принимал.
Началось с утра. На моём столе лежала папка — новое дело, крупное, сложное, с пометкой «срочно, лично Хартли». Я открыла и поняла: это на неделю работы, не меньше. Он завалил меня работой. Так, чтобы я вынуждена была задерживаться. Чтобы я не могла уехать в шесть. Чтобы оказалась вечером на пустом этаже — с ним.
Умно. Красиво. По-кейновски.
Я посмотрела через зал на его кабинет. Он не смотрел на меня — сидел, углубившись в свои бумаги, весь такой занятой, безразличный. Но я знала, что это он. И знала, что он ждёт, что я приду — с этой папкой, с вопросами, сдамся, заговорю.
Я не пришла.
Я взяла папку, села и стала разбираться сама. Молча. Весь день. Я не задавала ему вопросов, хотя их была тьма, — я гуглила, спрашивала Джен, звонила в другие отделы, выкручивалась как могла, но к нему не подошла ни разу. И в шесть, ровно в шесть, я закрыла папку, надела пальто и ушла — оставив половину несделанной, впервые в жизни оставив работу недоделанной, потому что если бы я осталась, я бы проиграла.
На следующее утро папка пополнилась новыми документами. И запиской его почерком: «Вы не закончили. Жду результат сегодня. Задержитесь, если нужно».
Я написала ему — впервые за эти дни написала сама, коротко:
«Не успеваю в рабочее время — значит, объём рассчитан неверно. Могу передать часть Ренате. Или продлите срок.»
Деловито. Холодно. Не подкопаешься.
Ответ пришёл быстро:
«Я хочу, чтобы это сделали вы. Лично. Сегодня.»
«Тогда назовите приоритет — это или текущие дела. Всё сразу в срок физически невозможно.»
Пауза. Долгая.
Он не привык, что его загоняют в угол его же методами — логикой, регламентом, деловой перепиской, где нельзя приказать «просто сделай». Я не бунтовала. Я не капризничала. Я вела себя идеально профессионально — и именно поэтому он ничего не мог сделать.
«Зайдите ко мне. Обсудим приоритеты.»
«Можно письмом? Так останется зафиксировано.»
Я почти видела, как он читает это, стиснув зубы. «Можно письмом». Я не шла к нему в кабинет — туда, где жалюзи, где замок, где всё всегда заканчивалось одинаково. Я держала его на расстоянии вытянутой переписки, и он ничего не мог с этим поделать, не выдав себя.
Он не ответил на «можно письмом».