Милашка для директора

Вместо этого через двадцать минут к моему столу подошла Рената и сказала, что мистер Кейн передал ей половину моего дела. Что срок мне продлён. Что я могу работать в обычном режиме.

Он отступил.

Впервые — отступил. Он не смог меня переиграть властью, потому что я не сопротивлялась власти в лоб — я пряталась за правила, за регламент, за вежливость, и в этой мягкой обороне он вяз, как в вате. Ударить было не по чему.

Я должна была торжествовать.

А мне хотелось плакать. Потому что я видела: он не сдался. Он просто понял, что этим путём меня не взять, и ищет другой. И ещё — под всем этим противостоянием, под моей холодностью и его давлением, — я скучала по нему так, что сводило зубы. По его рукам. По «хорошая моя». По тому, как он стирал слезинку большим пальцем. Я сама, своими руками, лишила себя всего этого — из-за женщины, которая, может быть, и не думала о нём вовсе.

Но признать это значило проиграть. А я зашла слишком далеко, чтобы проигрывать.—

Он подошёл снова через день. И на этот раз — иначе.

Не с властью. Не с папками и сроками. Вечером, когда этаж почти опустел, он просто подошёл к моему столу, отодвинул стул от соседнего и сел рядом. Близко. Не как начальник — как человек.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я всё понял.

Я не подняла головы от монитора.

— Что вы поняли.

— Что ты злишься. Что я что-то сделал не так, и ты закрылась. Что все мои методы — приказы, папки, «зайдите ко мне» — не работают, потому что ты не подчинённая, которую можно построить. — Он помолчал. — Я не умею по-другому, Лира. Я всю жизнь получал что хотел, надавив. А на тебя давить нельзя — ты только глубже уходишь. Я это вижу. Я не идиот.

Я молчала, глядя в экран, а внутри всё дрожало. Потому что это было почти то, чего я ждала. Он подошёл. Сам. По-человечески. Признал.

— Так что я спрашиваю, — сказал он. — Просто спрашиваю, без приказов. Что случилось. Скажи мне. Я исправлю.

И вот тут я чуть не сломалась.

Я почти повернулась к нему. Почти сказала: Вивьен Кросс, три ночи не сплю, я боюсь, что я тебе не ровня, что ты меня бросишь. Слова уже были в горле. Тепло его близости, его голос без стали, его «я исправлю» — всё это подтачивало мою оборону, и я держалась из последних сил.

А потом — как назло, как в насмешку — в дальнем конце зала открылась дверь переговорной, и оттуда вышла она. Вивьен Кросс. Поздно, они работали допоздна над своей сделкой, и она вышла, на ходу надевая пальто, и увидела нас, и — я готова поклясться — задержала взгляд. На нём. На том, как он сидит у моего стола, наклонившись.

И помахала ему. Легко, по-свойски. «До завтра, Мэтью».

Мэтью. Не «мистер Кейн». Мэтью.

И он ответил — коротко кивнул, — а меня как окатили ледяной водой. Вся моя почти-капитуляция схлопнулась. Вот, пожалуйста. Она зовёт его по имени. Она машет ему через зал. Они работают допоздна вдвоём. А я тут распускаю нюни, готова растаять от одного его «скажи мне».

— Ничего не случилось, — сказала я деревянным голосом, снова уткнувшись в экран. — Мне нужно доделать. Извините.

Он молчал секунду. Я чувствовала, как он смотрит на меня — как пытается понять, что только что произошло, почему дверь приоткрылась и снова захлопнулась.

— Лира.

— Мне правда нужно работать, мистер Кейн.

«Мистер Кейн». Я специально. Как пощёчина.

Он встал. Медленно. Я не смотрела, но чувствовала — по тому, как отодвинулся стул, как он выпрямился, как постоял ещё мгновение над моим столом.

— Хорошо, — сказал он наконец.

И это «хорошо» было не такое, как всегда. Не печать, не согласие. В нём была усталость. И что-то ещё — обида, может быть, которую он не умел показывать, и оттого она прозвучала холоднее, чем он хотел.

Он ушёл к своему кабинету. Я слышала его шаги, потом — как закрылась стеклянная дверь.

Я досидела до того, что зал совсем опустел. Свет над дальними рядами погас. Осталась только моя лампа и полоска света из его кабинета в углу.

Мы оба были здесь. В двадцати метрах друг от друга. Оба одни. Оба несчастные — я знала теперь, что и он тоже, я слышала это в его усталом «хорошо». И между нами лежали эти двадцать метров, которые я сама превратила в пропасть из-за гладкого узла чужих волос.

Я могла бы встать. Пройти эти двадцать метров. Постучать в стекло. Сказать: прости, я дура, я всё придумала.

Я не встала.

Гордость, страх, обида, три бессонные ночи — всё это держало меня на стуле крепче любых цепей. Я собрала вещи и ушла, не взглянув на его дверь.

И в лифте, спускаясь одна, я наконец расплакалась — тихо, некрасиво, размазывая тушь, — оттого что всё так глупо, так больно, и оттого что я сама это устроила и сама не могу остановить.

Я не знала, что за всем этим уже наблюдают.

Что человек, которому нужна была моя трещина, все эти дни следил, как она растёт. Как я отдаляюсь от Мэтью. Как между нами ширится холод.

И терпеливо ждал своего часа.