Страница 35 из 70
Глава 11. Молчание
Глава 11. Молчание
Обратно мы ехали молча.
Целый день молча. Мы сели в то же купе, друг напротив друга, и поезд тронулся, и за окном потянулись те же поля, только теперь в другую сторону, и колёса стучали тот же ритм, но всё было уже иначе. Вчерашняя ночь лежала между нами — тяжёлая, горячая, невысказанная.
Проводник принёс чай в тяжёлых стаканах с подстаканниками. Мы пили его молча. На одном повороте наши колени соприкоснулись, и никто не отодвинулся и не сказал ни слова.
Я думала обо всём сразу. О старике Мерсере с его сухими, как корни, руками, и о том, как Кейн говорил с ним — не как тот, кто отнимает, а как тот, кто даёт выход. О платье без белья. О танце. О стене. О том, как он целовал мои запястья после.
И о том, зачем я всё это устроила.
Потому что устроила я. Не он — платье без белья, танец с чужим, провокацию, которую он не мог не принять. Я весь день это перебирала, глядя на его отражение в тёмном стекле. Я проверяла не его. Я знала наперёд, как он ответит; в этом и был весь смысл. Я проверяла себя. Сколько я готова ему отдать. Где во мне то место, дальше которого я не пойду, где скажу «стоп» и останусь собой.
И ответ, который я получила в том номере, у той стены, немного меня пугал.
Потому что предела, кажется, не было.
Я всю жизнь была той, кто держит себя в руках. Кто берёт трубку в четырнадцать, чтобы мать не слышала злых голосов из банка. Кто улыбается, уступает, закрывает собой. Я умела отдавать другим что угодно — время, заботу, печенье, — но не это. Не власть над собой. Её я не отдавала никому и никогда, потому что это было последнее, что у меня оставалось своё. А этому человеку я отдала её за одну ночь, сама, с завязанными глазами, — и не почувствовала потери. Почувствовала облегчение. Вот что пугало.
Город показался к вечеру.
Он вырос из-за горизонта — сначала дымкой, потом зубчатой линией, потом уже узнаваемо: острый, знакомый, с его банком где-то там, в глубине, с жалюзи, с восемью минутами, с Оуэном, которого я всё ещё не знала, как бояться. Наш пузырь кончался. Через час мы сойдём на перрон порознь — он первым, я подожду, как всегда, — и снова станем директором и новенькой, между которыми двадцать метров опенспейса и целая пропасть.
Он всё молчал. Но перед самым городом, когда поезд пошёл медленнее и за окном поплыли задворки, склады, гаражи, — я увидела, как он повернул голову от окна и посмотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было всё то, чего мы не сказали за целый день: и та ночь, и стена, и запястья, и то, как он потом целовал их, будто просил прощения. Он смотрел на меня так, будто ещё раз всё это проживал, будто хотел что-то сказать и не находил, чем.
И не сказал.
Вместо слов он встал. Пересёк узкий проход. Наклонился ко мне, упершись руками в спинку моего сиденья с обеих сторон, так что я оказалась в кольце его рук.
И поцеловал.
Не так, как в поезде туда, — не медленно и не властно. И не так, как в отеле, — не зло. А просто. Тихо, долго, обеими ладонями держа моё лицо, будто этим одним поцелуем хотел сказать всё, чего не сказал за день молчания, и ещё немного сверх того. Его язык мягко тронул мой, не требуя, а спрашивая. Я ответила. Поезд замедлялся, платформа наплывала, за стеклом уже шли по перрону чужие люди с чужими чемоданами, — а он целовал меня, никуда не спеша, в последнюю нашу минуту, пока мы ещё были не они.
Он целовал меня так, будто запоминал. Будто знал, что через десять минут мы снова станем чужими, и хотел унести с собой этот вкус, этот запах, эту мягкость моих губ.
Потом отстранился. Снял с полки моё пальто. Подал.
— Ты первая, — сказал он тихо. — Я подожду.
И впервые за всю дорогу улыбнулся.
Та самая редкая, настоящая улыбка, ради которой я была готова на что угодно.