Страница 23 из 70
Глава 6. Правила
Глава 6. Правила
Наутро после того, что случилось на его столе, я не знала, как себя вести.
Это глупо, наверное. Мне двадцать шесть, я взрослая женщина, а я сидела в метро по дороге на работу и мучилась, как школьница: а что теперь? Как смотреть ему в глаза? Что говорить? Вчера он вёз меня домой, держал мою руку в машине, сказал «было и будет», — а сегодня понедельник, обычный понедельник, и он снова директор, а я снова новенькая, и между нами снова двадцать метров опенспейса.
Я вошла в здание, кивнула Рэю, поднялась на двадцать второй, и всё утро провела как на иголках, вздрагивая каждый раз, когда мимо проходил кто-то в тёмном костюме.
Он появился в девять. Как всегда — по левому проходу, не глядя ни на кого, застёгнутый, недоступный. Прошёл мимо моего стола, не замедлившись, не повернув головы, и скрылся в кабинете.
И я растерялась.
Умом я понимала: так надо. Так мы договорились ещё не словами, но по факту — на людях чужие. Но сердце-то не спрашивало ума. Сердце сжалось обиженно и глупо: вот, значит, как. Попользовался и забыл. Для него это ничего не значило. Для него это был просто... эпизод.
Я весь день себя накручивала — я это умею, я мастер по накручиванию, — и к обеду уже почти убедила себя, что вчерашнее было ошибкой, случайностью, что он сейчас жалеет, что вообще не знает, как теперь со мной, и лучше бы этого не было.
А потом на телефоне дрогнуло сообщение.
Рабочий мессенджер. От него. Одна строка:
«Перестаньте страдать. Я вижу отсюда.»
Я вскинула голову. Через весь зал, через стеклянную дверь, он сидел за своим столом и смотрел на меня — прямо, чуть насмешливо, — и когда поймал мой взгляд, чуть заметно приподнял бровь.
Телефон дрогнул снова.
«Вы весь день сидите как на похоронах. Люди заметят. Что случилось.»
Я закусила губу и напечатала:
«Ничего. Работаю.»
«Вы всё утро открываете и закрываете один и тот же файл. Я замечаю такие вещи.»
Я невольно улыбнулась — и тут же спрятала улыбку.
«Просто не знаю, как теперь,» — написала я честно. «После вчера. Вы прошли мимо и не посмотрели, и я подумала...»
Три точки. Пауза. Потом:
«Вы подумали глупость. Я прошёл мимо, потому что если бы я на вас посмотрел так, как хотел, весь отдел бы всё понял за одну секунду. Я не смотрю на вас на людях не потому, что мне всё равно. А потому, что мне слишком не всё равно, и это опасно.»
Я перечитала это.
И внутри у меня стало тепло и жидко, как всегда от него, — потому что вот так он умел: сказать самую нежную вещь самыми сухими словами, будто отчитываясь о рисках сделки, и от этого она звучала только вернее.
«А теперь,» — пришло следующее сообщение, — «соберитесь. Улыбайтесь. И задержитесь сегодня. Я вас не отпущу домой одну.»—
Я думала, он снова отвезёт меня домой. Как в тот раз.
Но машина свернула не туда.
Я заметила это не сразу — задумалась, глядя в окно, — а потом узнала мост, и поняла, что мы едем не в Асторию, а в другую сторону, в Манхэттен, вниз, к воде.
— Куда мы? — спросила я.
Он не ответил. Он смотрел в окно, и в свете фонарей я видела только половину его лица, и по этой половине ничего нельзя было прочитать.
— Мэтью.
— Ко мне, — сказал он наконец. Коротко. И, помолчав, добавил, будто это далось ему с трудом: — Если вы не против.
Я замерла.
Потому что за этим «ко мне» стояло что-то большое. Он ни разу меня к себе не звал. Всё, что между нами было, происходило на его территории власти — кабинет, стол, — или на нейтральной, в машине. А дом — это другое. Дом — это куда пускают не для того, чтобы взять, а для того, чтобы впустить.
— Не против, — сказала я тихо.
Он кивнул. И больше ничего не сказал всю дорогу, но его рука нашла мою на сиденье и накрыла, и держала до самого конца.
Он жил в Трайбеке, в доме с консьержем, который кивнул ему и посмотрел на меня — коротко, без выражения, как смотрят на то, чего раньше не видели.
Лифт поднял нас высоко. Он открыл дверь своим ключом, пропустил меня вперёд, зажёг свет.
И я вошла — и остановилась.
Квартира была огромная. И пустая.
Не в смысле «мало вещей» — а по-настоящему пустая, как бывает пусто в местах, где не живут. Огромные окна во всю стену, без единой шторы, и за ними — весь ночной город, река, огни другого берега. Дорогой диван, на котором, кажется, ни разу не сидели. Стол. Пара стульев. И всё. Ни книг. Ни картин. Ни фотографий. Ни единой мелочи, которая говорила бы, что здесь живёт человек, а не просто ночует между делами.
Я медленно прошла по комнате. Мои шаги отдавались эхом.
— Вы здесь давно живёте? — спросила я.
— Шесть лет.
Шесть лет. Я обернулась к нему. Шесть лет — и ни одной книги, ни одной фотографии, ни одного следа. Как будто он въехал вчера. Как будто в любой момент готов съехать и не оставить ничего.
— Тут... — я подбирала слово, чтобы не обидеть, — тут просторно.
— Тут пусто, — сказал он ровно. — Можете не деликатничать. Я знаю, как это выглядит.
Он снял пальто, повесил, ослабил галстук. И в этой пустой квартире, в тусклом свете, он вдруг показался мне другим — не грозным директором, а очень одиноким человеком, который построил себе красивую пустую коробку над городом и живёт в ней один, между работой и работой.
— Хотите чаю? — спросил он. — Или... — он усмехнулся, — у меня, честно говоря, почти ничего нет. Вода. Виски. Кажется, где-то был чай, но я за него не поручусь.
Я прошла на кухню.
Она была стерильная, как в шоуруме. Дорогая техника, которой явно не пользовались. Пустые полки, пустые шкафчики. Ни следа еды, ни следа человека — будто он не ел здесь никогда, будто и не жил.
Я смотрела на эту стерильную пустоту, и у меня почему-то сжалось горло.
— Вы что, вообще тут не едите? — спросила я.
— Ем в городе. Или не ем. — Он пожал плечами от двери. — Мне некогда. И не для кого.
И это «не для кого» он сказал так спокойно, так буднично, как говорят о чём-то давно решённом и привычном, — что мне захотелось заплакать. Не от жалости даже. А от того, как много было в этих двух словах, сказанных без всякой жалобы, просто как факт.—
Я не знаю, что на меня нашло.
Наверное, это моё — вечное желание согреть, накормить, обжить. Мама говорит, я не могу пройти мимо пустого места, чтобы не поставить туда цветок. И вот я стояла в его стерильной пустой кухне, смотрела на голые полки, — и во мне поднялось что-то тёплое и упрямое.
— Так, — сказала я. — У вас есть хоть что-нибудь? Мука? Яйца? Масло?
Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.