Страница 22 из 70
— Мэтью, — сказала я.
— М.
— Завтра на работе... как мы...
— Чужие, — сказал он. — На людях — чужие. Вы это понимаете? Это не потому, что я вас стыжусь. Это потому, что кодекс, и потому, что если узнают, полетит не только моя голова, но и ваша. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Хорошо. — Он помолчал. — Идите. Поздно.
Я взялась за ручку двери. И обернулась.
— А это было? — спросила я. — Или это тоже «не было»?
Он посмотрел на меня. И впервые — впервые за всё время — улыбнулся. По-настоящему, не тенью, не уголком рта, а по-настоящему, и от этой улыбки его лицо стало совсем другим, молодым, почти незнакомым.
— Было, — сказал он. — И будет.
Я поднялась к себе, разделась, легла — и не могла уснуть, но уже не от того, что тело гудело недоведённое. Теперь оно было доведённое, спокойное, тяжёлое, довольное. Я лежала в темноте и слушала холодильник, и трогала пальцами свою руку — там, где он её держал, — и понимала одну вещь, ясно и окончательно.
Пути назад нет.
Раньше был. После бара — был. После первого поцелуя — был. После наказания — ещё был, тонкий, но был. А теперь нет. Теперь я знаю, как он смотрит, когда входит. Как у него срывается голос на моём имени. Как он держит мою руку в машине, не сказав ни слова. И жить, как раньше, — обычной собой, доброй счастливой Лирой, которая печёт печенье и ни во что не влипает, — я больше не смогу.
Я влипла.
По уши, безнадёжно, в директора, которого боится весь этаж, с которым мне нельзя, за которого мне страшно, — и, засыпая, я улыбалась в темноту, потому что, при всём ужасе положения, я не помнила, когда последний раз была так счастлива.