Милашка для директора

Он наклонился и поцеловал меня в шею, туда, где бился пульс, потом ниже, и я запрокинула голову и вцепилась ему в плечи. Каждое его прикосновение шло по ступеням, вниз, всё ниже, и тело моё откликалось раньше, чем я успевала подумать, — оно уже знало его, оно ждало этого неделю, оно было готово задолго до головы.

Он посадил меня на край стола.

И встал между моих колен, и снял с меня остальное — бельё, медленно, глядя, как я дышу, — и когда его пальцы снова коснулись меня там, где я уже вся горела, он замер.

— Вы такая же, как в прошлый раз, — сказал он глухо. — Мокрая. Ещё сильнее.

— Это ваша вина, — выдохнула я.

— Знаю. — Он обвёл меня пальцем, медленно, и у меня подкатились глаза. — И мне это нравится больше, чем что-либо за очень долгое время.

Он не спешил.

Вот что было невыносимо и прекрасно — он не спешил, хотя я видела, чего ему это стоит, хотя он сам был на грани, хотя у него дрожали руки. Он вёл меня пальцами, медленно, точно, тем самым своим страшным вниманием, читая каждое моё движение, и на этот раз он не собирался останавливаться на краю — на этот раз он вёл меня туда, чтобы дать дойти.

И я дошла.

Быстро, стыдно быстро, — неделя ожидания сделала своё, — я кончила от одних его пальцев, вцепившись в его рубашку, уткнувшись лбом ему в плечо, и это накрыло меня такой волной, что я забыла, где я, забыла про кабинет, про жалюзи, про кодекс, про всё, — осталась только его рука и моё тело, которое наконец получило то, чего ждало неделю.

— Вот так, — сказал он мне в волосы, держа меня, пока это проходило. — Вот так. Теперь ещё раз.

— Я не могу...

— Можете.

И он расстегнул ремень.

Я услышала молнию, услышала, как рвётся фольга, — он достал её из кармана, и на эту его подготовленность у меня внутри что-то сжалось, потому что это значило, что он думал об этом, готовился, знал, что этим кончится, — и потом он развёл мои колени шире, и придвинул меня за бёдра к самому краю стола, и я почувствовала его.

— Смотрите на меня, — сказал он.

Я посмотрела.

Он держал мой взгляд — тёмный, тяжёлый, — и вошёл, медленно, до конца, глядя мне в глаза всё это время, и я задохнулась, и вцепилась в край стола, потому что это было много, это было на грани того, что я могла вместить, растянуло до предела.

Он замер, дав мне привыкнуть.

— Больно?

— Нет. — Это была почти правда. — Полно.

— Хорошо, — сказал он, и в этом «хорошо» было всё — и его печать, и его удовольствие, и что-то почти нежное. — Держитесь за меня.

И начал двигаться.

Медленно сначала — глубоко, до упора, с оттяжкой, — и я обхватила его ногами, и вцепилась в его плечи, и подавалась ему навстречу, потому что не подаваться было нельзя. Он держал меня одной рукой за поясницу, второй за затылок, и вёл этот ритм так же, как вёл всё, — точно, ровно, с полным пониманием того, где я сейчас, — и каждый раз, входя до конца, находил внутри то место, от которого у меня темнело.

— Мэтью, — вырвалось у меня.

Я назвала его по имени, впервые, и он на этом сбился — на одно движение, на четверть такта, — и я почувствовала, как это на него подействовало, как он на секунду потерял свой безупречный контроль.

— Ещё раз, — сказал он хрипло.

— Мэтью.

— Господи. — Он уткнулся лбом в мой висок, ускоряясь. — Ещё.

— Мэтью, Мэтью...

И он перестал сдерживаться.

Он подхватил меня под бёдра, приподнял, вошёл под другим углом, глубже, жёстче, и стол подо мной поехал, и что-то ещё упало, и я уже не могла молчать, я издавала звуки на каждом его движении, и он накрыл мой рот своим — не поцелуй, а чтобы заглушить, потому что жалюзи жалюзи, а стены не до потолка, — и вёл меня, жёстко и точно, туда, во второй раз.

Я почувствовала, как оно поднимается снова — быстрее, глубже, — и он это понял по тому, как я сжалась вокруг него, и просунул руку между нами, и коснулся меня там, наверху, одновременно с толчком, и этого хватило.

Я кончила во второй раз, вокруг него, ему в рот, вцепившись в него всем телом, — и это было долго, невыносимо, и он держал меня, вжатую в себя, и на моих волнах сорвался сам, я почувствовала это, услышала, как у него оборвалось дыхание, как он вошёл до упора и застыл, и как из его горла вышел глухой низкий звук, который он не смог удержать.

И всё.

Тишина.

Он не отпустил меня сразу.

Он стоял между моих колен, всё ещё во мне, уткнувшись лбом мне в плечо, и мы оба тяжело дышали, и я чувствовала, как колотится его сердце, — так же быстро, как в машине тогда, только теперь я знала почему.

Потом он поднял голову.

Я думала, он снова станет застёгнутым. Скажет «этого не было», отойдёт, поправит манжету, вернёт себе своё страшное спокойствие.

Он не стал.

Он смотрел на меня — растрёпанную, полуголую, сидящую на его столе, — и в глазах у него не было холода. Было что-то усталое, растерянное, почти испуганное, — как у человека, который сделал то, чего долго нельзя было, и теперь не знает, как жить дальше.

— Вот и всё, — сказал он тихо.

— Что «всё»?

— Теперь это было.

Он осторожно вышел, и я поморщилась, и он это заметил, и — я не поверила своим глазам — на секунду его лицо стало виноватым.

Он отошёл, привёл себя в порядок, и вернулся с чем-то в руке — я не сразу поняла, а потом поняла: это была бутылка воды из его же холодильника, и он открыл её и протянул мне.

Не себе. Мне.

— Пейте, — сказал он. — Вы бледная.

Я взяла воду и пила, сидя на его столе, завернувшись в собственное платье, которое так и не надела до конца, а он стоял рядом и смотрел, как я пью, и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

— Мэтью, — сказала я.

— М.

— А что теперь?

Он долго молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец, и это была самая честная вещь, которую он мне когда-либо говорил. — Впервые за очень долгое время я не знаю.

Он отвёз меня домой.

Не предложил — просто, когда я оделась и собралась вызывать такси, сказал «я вас отвезу», тем тоном, которым не спорят, и я не стала спорить, потому что не хотела. Мы спустились вниз, порознь — он first, я через пять минут, чтобы Рэй не увидел нас вместе, — и это уже было оно, уже началось: прятки, осторожность, две минуты интервала между лифтами.

В машине он молчал.

Но одну вещь сделал. На каком-то повороте, не глядя на меня, он нашёл мою руку на сиденье и накрыл её своей. И держал так, всю дорогу, молча, глядя вперёд, — и это простое, не сказанное вслух, было больше всего, что случилось на столе.

У моего дома он остановился.