Страница 20 из 70

Милашка для директора

Глава 5. Дверь, которую не закрыть

После наказания стало только хуже — для нас обоих. Я слышала, как он отчитал кого-то из младших так, что тот вышел из кабинета белый. Я видела, как он трёт переносицу — новый жест, которого раньше не было. Я знала — не могла не знать, — что вечерами он остаётся один за опущенными жалюзи, потому что свет в его кабинете горел допоздна, а машина внизу ждала и ждала.

Мы оба разваливались.

И оба знали причину. И оба молчали. И это молчание становилось невыносимым с каждым днём.

Так продолжалось неделю. Ровно неделю. А потом наступил четверг, и всё рухнуло.

В тот четверг я осталась допоздна.

Не нарочно — так вышло. У меня горел срок по Гринлейн, тому самому делу Абади, будь оно неладно, и я засиделась, дописывая, и не заметила, как этаж опустел, как погас свет над дальними рядами, как за окнами стемнело и город внизу зажёгся огнями.

Я подняла голову только когда поняла, что мне нужен документ, которого у меня нет.

Он был в общей папке, к которой у меня не было доступа. А доступ был у Кейна.

Я посмотрела в сторону углового кабинета. Свет там горел. Дверь приоткрыта.

Я могла бы уйти. Я могла бы дописать завтра. Могла бы попросить документ утром, через Ренату, как я делала всё это время, держась от него подальше.

Но я устала держаться подальше.

Вот честное слово — я так устала за эту неделю притворяться, гореть и делать вид, что не горю, что в какой-то момент просто встала, взяла блокнот и пошла к его кабинету, и внутри у меня было пусто и звонко, как перед прыжком.

Я постучала по стеклу.

— Да.

Я вошла.

Он сидел за столом, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, и на столе перед ним не было работы — просто стакан с чем-то тёмным, виски наверное, к которому он, кажется, не притронулся. Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он устал — по-настоящему, не по-рабочему, — и что моё появление он воспринял не как помеху, а как что-то другое, чего он и ждал, и боялся.

— Мне нужен документ, — сказала я. — По Гринлейн. Он в закрытой папке. У вас есть доступ.

— Поздно, — сказал он. — Идите домой.

— Мне нужно сдать завтра.

— Сдадите послезавтра.

— Вы же сами сказали — завтра.

— Я передумал.

Мы смотрели друг на друга через стол.

И в воздухе было так плотно, так натянуто, что я почти слышала звон, — вся эта неделя, весь этот несостоявшийся край, всё, что мы оба держали в себе, — оно висело между нами и не давало дышать.

— Хартли, — сказал он тихо, и голос был предупреждающий. — Идите домой. Сейчас.

— Почему.

— Потому что если вы не уйдёте сейчас, — сказал он, — я за себя не отвечаю.

Мне надо было уйти. Я знала. Он давал мне тот же шанс, что тогда, — одно движение, и всё закончится.

Я закрыла дверь.

Изнутри.

Щелчок замка прозвучал в тишине очень громко.

Он услышал. Он смотрел, как я поворачиваю замок, и что-то менялось в его лице — уходила ровность, проступало что-то тёмное, голодное, то, что он неделю держал взаперти.

— Вы понимаете, что делаете, — сказал он.

Это был не вопрос. Но я ответила.

— Понимаю.

— Вы понимаете, что если я сейчас встану из-за этого стола, — он говорил медленно, тихо, и каждое слово падало, как камень, — я вас не отпущу. Не так, как в прошлый раз. Совсем не отпущу.

— Понимаю.

— И вы всё равно закрыли дверь.

— Закрыла.

Он встал.

Он поднялся из-за стола — медленно, — и вышел из-за него, и я стояла у двери и смотрела, как он идёт ко мне, и сердце у меня колотилось так, что было больно, но я не отступила. Впервые за все эти недели я не отступила, и не потому, что он велел не отступать, а потому, что не хотела. Я хотела ровно этого. Я устала хотеть тайком.

Он остановился передо мной, близко.

— Скажите это вслух, — сказал он. — Один раз. Чтобы потом не было «вы меня заставили».

— Я хочу, — сказала я.

Голос не дрогнул. Я сама удивилась.

— Чего вы хотите.

— Вас. — Я подняла на него глаза. — Всю эту неделю. И прошлую. И на том столе, когда вы остановились, — я хотела, чтобы вы не останавливались. Вы это знали. Вы специально дали мне слово, чтобы я сама молчала. Так вот — я больше не молчу. Я хочу. Вас.

Что-то прорвалось в его лице.

Он взял меня за горло — не сжимая, ладонью, тем самым движением, — и поцеловал.

И это было не как в тот раз, у стола, когда мы оба злились. Это было хуже и лучше. Он целовал меня как человек, который наконец перестал себя держать после того, как держал слишком долго, — глубоко, жадно, с силой, от которой я потеряла равновесие и вцепилась в него, и он поймал меня второй рукой за поясницу и вжал в себя, и я почувствовала всё сразу: его дыхание, его жар, то, как он меня хочет, прижатое к моему животу, твёрдое, не скрываемое больше.

— Неделю, — выдохнул он мне в губы, между поцелуями. — Неделю я не сплю из-за вас.

— Я знаю.

— Вы не знаете. — Он прикусил мою нижнюю губу, потянул, отпустил. — Вы не представляете, что вы со мной делаете. Вы приходите со своим печеньем, со своей жалостью, со своими открытками должникам, и разваливаете всё, что я про себя знал.

— Хорошо, — сказала я, задыхаясь, и почти засмеялась, потому что это было его слово, его печать, и я вернула её ему.

Он замер на секунду.

А потом развернул меня к столу.

Он смёл со стола всё одним движением предплечья — бумаги, стакан, — и что-то упало и покатилось, и ни один из нас не посмотрел.

На этот раз он меня раздел.

Не всю — но по-настоящему, не как тогда, когда просто задрал юбку. Он развернул меня к себе лицом, нашёл молнию на боку платья и потянул вниз, медленно, глядя мне в глаза, и платье соскользнуло с плеч, и я стояла перед ним в белье, в свете настольной лампы, и должна была стесняться, а не стеснялась, потому что он смотрел на меня так, что стесняться было невозможно.

Он смотрел на меня как на что-то, чего очень долго хотел и наконец получил.

— Господи, — сказал он тихо, и это было первое несобранное слово, которое я от него услышала. — Вы посмотрите на себя.

Он провёл ладонью по моей ключице, вниз, к груди, накрыл её через тонкую ткань, и я выгнулась ему навстречу, сама, и услышала, как у него сбилось дыхание от того, что я подалась.