Страница 24 из 70
— Зачем?
— Затем, что я не могу быть в доме, где нечего есть, и ничего не сделать. Это сильнее меня. — Я открывала шкафчики один за другим — пустые, пустые, пустые. — Мэтью, у вас правда ничего нет. Как вы живёте?
— Я не живу здесь, — сказал он. — Я здесь сплю.
— Это ужасно.
— Это удобно.
Я нашла в холодильнике початую бутылку воды, лимон и, неожиданно, коробку дорогого шоколада — нераспечатанную, наверное, подарок, который он забыл. Больше ничего. Ни еды, ни следа человека.
Я вздохнула. Взяла тот самый шоколад, лимон, вскипятила воду в его сверкающем нетронутом чайнике, разломила шоколад на блюдце — единственное блюдце, которое нашла, — и понесла всё это в комнату, к огромному окну.
— Идите сюда, — сказала я. — Раз в вашем доме нельзя нормально поесть, будем есть шоколад и смотреть на город. Садитесь на пол.
— На пол?
— На пол. Диван у вас для красоты, на нём никто никогда не сидел, я вижу. А на полу у окна — самое лучшее место. Идите.
И он — грозный мистер Кейн, директор, которого боится весь этаж, — послушно опустился на пол рядом со мной, у огромного окна, над ночным городом, и мы ели чужой шоколад из одного блюдца и пили горячую воду с лимоном, передавая стакан из рук в руки, потому что второго в доме не нашлось.
И это было хорошо.
Так хорошо, что у меня щемило сердце. Мы сидели на полу, плечом к плечу, и город горел под нами, миллион чужих окон, и я рассказывала ему всякие глупости — про то, как в детстве мы с мамой в трудные месяцы устраивали «пикник на полу», потому что так еда казалась праздником, а не бедностью. Он слушал. Он всегда меня слушал так, будто важнее ничего нет.
— Вот, — сказала я, откусывая шоколад. — Теперь у вас в доме был пикник. Уже не такой пустой.
Он посмотрел на меня. Долго. И что-то было в его лице такое, чего я раньше не видела, — какая-то беззащитность, приоткрытая дверца.
— Я не помню, — сказал он тихо, — когда в последний раз кто-то сидел здесь со мной. На полу. Ел шоколад.
— Совсем никто?
— Совсем.
Я положила голову ему на плечо.
— Ну вот, — сказала я. — Теперь есть кому.
Он замер — как всегда замирал, когда я делала что-то, чего он не ждал, чему не знал названия, — а потом медленно, осторожно обнял меня, притянул ближе, и мы сидели так, молча, глядя на город.
В ту ночь он любил меня не как на столе.
На столе была власть, был напор, была та жёсткость, которая сводила меня с ума. А здесь, в его пустой квартире, на его кровати — единственной вещи в спальне, где не было больше ничего, кроме кровати, — он был другим.
Медленным. Тихим. Почти неуверенным — будто здесь, в своём доме, без брони кабинета, он сам не знал, как это: не взять, а быть.
Он раздевал меня медленно, в темноте, у окна, за которым горел город, и целовал так, будто у нас впереди была вся ночь, — а она и была, вся ночь, впервые, — и я чувствовала под этой медлительностью что-то новое, что-то, чего не было в кабинете. Он не спешил доказать, не спешил владеть. Он просто был со мной, кожа к коже, в темноте, и его руки, обычно такие уверенные, чуть подрагивали.
— Ты дрожишь, — прошептала я.
— Я не привык, — сказал он тихо. — К этому. К тому, чтобы кто-то был здесь. В моём доме. В моей кровати. — Он приподнялся, посмотрел на меня в полумраке. — Я не умею это, Лира. Я умею брать. А вот это — когда просто рядом, когда не для того, чтобы что-то доказать, — я не умею. И мне... — он запнулся, — мне немного страшно.
Я протянула руку, коснулась его лица.
— Мне тоже, — сказала я. — Давай бояться вместе.
И он поцеловал меня — по-другому, без напора, глубоко и медленно, — и вошёл в меня так же, медленно, глядя мне в глаза в темноте, и мы двигались вместе, тихо, неспешно, и не было ни приказов, ни «попроси», ни «тихо», — было только его дыхание, и моё, и город за окном, и эта огромная пустая квартира вокруг, которая на одну ночь перестала быть пустой.
Я кончила тихо, держась за него, глядя ему в глаза, и он следом, уткнувшись лицом в мою шею, и застыл так надолго, не отпуская, будто боялся, что стоит отпустить — и я исчезну, и он снова останется один в своей красивой пустой коробке над городом.
— Останься, — сказал он потом, в темноте. Не приказ. Просьба. — До утра. Не уезжай сегодня.
— Останусь, — сказала я.
И заснула у него на груди, в его пустой квартире, высоко над спящим городом, — и подумала, засыпая, что в следующий раз принесу что-нибудь. Еды. Чаю нормального. Может, цветок на этот голый подоконник. Чтобы в этой красивой пустой коробке появился хоть один след того, что здесь кто-то бывает. Что он больше не совсем один.
Я ещё не знала, что для него самого этот вечер значил куда больше, чем для меня. Что человек, у которого шесть лет не было в доме ни одной живой души, только что впустил кого-то — на пол у окна, в свою кровать, в свою пустоту. И что назад эту дверь уже не закроешь.