Милашка для директора

— Я принесу, — сказал он тихо.

— Принесите, — сказал Кейн. — Дальше.

Вот так это и шло. Весь день. И весь следующий понедельник. И вторник. Кейн, ничего не объясняя, планомерно, холодно, идеально вежливо вгонял их обоих в землю. Ник ночевал в офисе два дня подряд, серый, с красными глазами, и перестал шутить, и это было страшнее всего. Оуэн ходил тихий и собранный, но я видела, чего ему это стоит, по тому, как он сжимал челюсть, проходя мимо углового кабинета.

Отдел не понимал, за что. Шептались, строили версии. Никто не угадал.

Угадала я.

Я одна во всём отделе знала, что три дня назад в нише у автомата двое мужчин заключили пари на новенькую, и что третий это услышал. И теперь этот третий, ни слова не сказав, ни разу не помянув ни бар, ни пари, ни меня, методично уничтожал обоих. Из-за меня.

И я не знала, что мне с этим делать, — потому что часть меня, маленькая, стыдная, тёплая, при виде того, как он вступается за меня молча, ничего не требуя, никак это не называя, была ему благодарна. А другая часть была в ужасе. Потому что если он делает такое из-за пари, о котором я даже не должна знать, — то что он вообще за человек.

Я не выдержала во вторник вечером.

Весь день во мне копилось — жалость к Нику, ужас перед Кейном, стыд, злость, особенно злость на то, что он решает всё за меня, вершит какое-то своё холодное правосудие, а меня даже не спросил, — и к вечеру это стало больше меня.

Я дождалась, пока этаж опустеет. И пошла к его кабинету.

Дверь была приоткрыта. Он сидел за столом, без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, и читал что-то с экрана, и лицо было подсвечено снизу, резкое, усталое.

Я постучала по стеклу.

— Можно?

Он поднял глаза. Что-то мелькнуло в них — он не ждал меня, — но лицо тут же выровнялось.

— Заходите.

Я вошла. Закрыла за собой дверь — сама, не знаю зачем, — и встала перед его столом, и сердце у меня колотилось так, что было слышно.

— Перестаньте, — сказала я.

— Что перестать.

— Гнобить их. Ника и Оуэна. Перестаньте.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня — спокойно, внимательно, как на любопытную задачу.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаете. — Голос у меня дрогнул, и я его выровняла. — Вы всё прекрасно понимаете. Вы стояли в коридоре в четверг. У автомата. Вы всё слышали.

Тишина. Он не стал отпираться. Это было хуже всего — что он даже не попытался.

— И что я слышал, — сказал он ровно.

— Пари. — Слово далось мне с трудом. — Что они поспорили. На меня. Кто первый. Вы слышали. И теперь вы их за это уничтожаете. Тихо. Красиво. Чтобы никто не понял.

— Вам их жалко, — сказал он. Без вопроса.

— Да! То есть — нет! — Я запуталась и разозлилась ещё больше. — Дело не в том, жалко или нет. Дело в том, что вы не имеете права. Это моя история. Это про меня. А вы даже не спросили, что я об этом думаю, вы просто взяли и стали их давить, как будто я ваша, как будто я вещь, за которую можно вступиться, не спросив вещь, хочет ли она...

— Вы предпочли бы, чтобы я не вмешивался?

— Я предпочла бы, чтобы вы со мной поговорили! — Я почти кричала, и мне было всё равно. — Как с человеком! А не решали за меня, кого наказать! Вы вообще хоть раз в жизни с кем-нибудь разговаривали, вместо того чтобы... чтобы вот это всё?

Он встал. Обошёл стол — медленно, — и я поняла, как близко мы оказались, и что я сама пришла сюда, сама закрыла дверь, сама повысила голос, и что отступать теперь поздно и некуда.

— Вы закончили, — сказал он тихо.

— Нет, — сказала я, задрав подбородок, хотя внутри всё дрожало. — Не закончила. Я не котёнок. Слышите? Ник сказал — котёнок, растает за неделю. Так вот нет. Я не таю. Я не приз. Я не ваша, и не его, и не Ника, я ничья, я сама по себе, и я не позволю...

— Замолчите, — сказал он.

— Не замолчу! Вы не можете мне...

И он меня поцеловал.

Я не поняла, кто из нас двинулся первым. Клянусь, до сих пор не знаю. Может, он шагнул. Может, я — я была так зла, я так подалась вперёд на этом «не можете мне», что, может, это я налетела на него. Знаю только, что секунду назад я кричала ему в лицо, а в следующую его рот был на моём.

Он целовал меня так, будто прорвало плотину. Жёстко, глубоко, сразу, с силой, от которой моя голова ушла назад, и его ладонь оказалась у меня на затылке раньше, чем я успела на что-то опереться, — поймала, удержала. Он целовал меня как человек, который слишком долго держал себя и вот наконец перестал, и в этом поцелуе было столько всего накопленного, что у меня подкосились ноги.

Моя спина упёрлась в край его стола. Бумаги зашуршали и посыпались на пол. Я вцепилась в его рубашку обеими руками — не отталкивая, а притягивая, стягивая ткань в кулаки, — и целовала его в ответ так же зло, как только что кричала. Вся моя злость, весь стыд, вся эта дурацкая тёплая неделя — всё перешло в поцелуй, и я почувствовала, как его вторая рука ложится мне на поясницу и вжимает меня в него, всю, целиком.

А потом он остановился.

Сам. Оторвался от меня — резко, будто отдёрнул руку от огня, — и отстранил меня на расстояние вытянутой руки, держа за плечи. И я увидела, чего ему это стоит: рваное дыхание, чёрные зрачки, влажные от меня губы, и то, как ходит у него кадык.

— Нет, — сказал он. Хрипло. Не мне — себе. — Не так.

— Мэтью…

— Я ваш начальник. — Он собирал себя обратно на моих глазах, хотя ни одна пуговица не была расстёгнута. — Есть кодекс. Есть тысяча причин. Идите домой, Хартли. Пока я не забыл ни одной.

Я стояла, держась за край стола, чтобы не сползти, — колени не держали, — и не могла понять, чего во мне больше: стыда, злости или того тёмного, тянущего, от чего подводило живот.

— Вы первый начали покупать мне сэндвичи, — сказала я. Глупо. В никуда.

— Знаю, — сказал он и отвернулся к окну, к чёрному стеклу, за которым горел город. — Идите.

Я ушла. На ватных ногах, мимо тёмного опенспейса, мимо Рэя, который на этот раз ничего не сказал, только посмотрел. Всю дорогу в поезде я прижимала холодные пальцы к горящим губам и говорила себе, что вот теперь-то точно всё, теперь-то надо остановиться.

Дома я легла рано и долго не могла заснуть. А когда заснула — он мне приснился.

Это был его кабинет, только неправильный. Слишком большой, потолок уходил в темноту, и стеклянная стена выходила не в опенспейс, а в чёрную воду, по которой шли огни. Я стояла у его стола, бумаги на полу были, а звука не было — вообще никакого, будто из мира вынули весь звук и оставили только нас.