Милашка для директора

Он подошёл сзади. Я не слышала шагов — во сне он всегда двигался бесшумно. Просто вдруг его ладонь легла мне на горло, не сжимая, и его губы оказались у моего уха, и он что-то сказал, но слов я не разобрала — только почувствовала их кожей.

Он раздевал меня, и одежда исчезала сама, как исчезает во сне, и я не сопротивлялась — во сне нельзя сопротивляться, во сне ты уже согласилась заранее. Он посадил меня на край стола, развёл мне колени, опустился, и я смотрела вниз, на его тёмную голову, и чувствовала его язык — горячий, медленный, неотвратимый. Я хотела сказать «нас услышат» — и вспоминала, что здесь некому слышать, что мы одни над чёрной водой, и от этого было ещё хуже, ещё слаще.

А потом он вошёл в меня, глядя мне в глаза, и я обхватила его ногами, и стол не скрипел, потому что во сне не было звука, — был только его вес, его толчки, глубокие, медленные, до самого конца, и его лоб у моего лба, и то, как он беззвучно, одними губами выдыхал моё имя. Я кончала долго и беззвучно, распадаясь, цепляясь за него, — и в самый последний момент, на пике, он поднял голову, посмотрел на меня и сказал — вот это я расслышала ясно, — сказал тихо: «Котёнок».

И я проснулась.

Резко, в темноте, одна, в своей узкой холодной кровати, за тысячу миль от всякой чёрной воды. И первое, что я почувствовала, было не то, что чувствуют после хорошего сна.

Мне было стыдно.

Стыдно так, что я села и обхватила колени. Тело всё ещё гудело — предательски, горячо, — и от этого было только хуже, потому что это доказывало, что сон был мой. Что это я его придумала, из своей головы, никто мне его не навязывал. Я хотела этого настолько, что мне это снилось. Настолько, что во сне не сказала «стоп» — хотя наяву весь вечер только и делала, что кричала, какая я ничья и несломимая.

А ещё это слово в конце. Котёнок. Мой собственный сон надел мне его, как ошейник. Будто где-то глубоко я и сама знала: Ник прав. Что я растаю. Что я уже таю — за одну неделю, от человека, который холодно, методично уничтожает двоих просто потому, что услышал про меня плохое. Это должно было меня отпугивать. А меня тянуло.

Мне было не по себе от самой себя.

Я встала, умылась холодной водой, попила прямо из-под крана и посмотрела на себя в зеркало — растрёпанную, с горящими щеками.

— Прекрати, — сказала я вслух, в пустой ванной.

Зеркало не ответило. Я и не ждала.

Утром я пришла на работу с твёрдым планом: вести себя так, будто ничего не было. Ни поцелуя. Ни сна — про сон вообще никто, кроме меня, не знал, но мне казалось, что это написано у меня на лбу.

Я репетировала это в поезде. Ровное лицо. Деловой кивок. «Доброе утро, мистер Кейн».

План продержался до без десяти девять.

Он прошёл через опенспейс к своему кабинету — как всегда, по левому проходу, не глядя ни на кого, — и я уткнулась в монитор, и приказала себе не поднимать глаз. Я не подняла.

А он остановился. У моего стола. Я почувствовала это — тень, тепло, присутствие, — и всё равно смотрела в экран, вцепившись в мышку, как в спасательный круг.

— Хартли.

— Да? — Голос вышел писклявый. Я откашлялась. — Доброе утро.

— Посмотрите на меня.

Я посмотрела. Пришлось. Он стоял над столом, застёгнутый, идеальный, — вчерашней сорванности не осталось и следа, он собрал себя обратно, всего, до последней пуговицы. И только глаза, когда я в них посмотрела, были не совсем спокойные.

— Вчерашнего не было, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я.

У меня что-то упало внутри — и одновременно отлегло, потому что если вчерашнего не было для него, то, может, и сон мой останется только моим.

— Не было, — согласилась я. — Конечно.

— Это была ошибка. Я ваш начальник. Есть кодекс. Вы понимаете, что это значит для нас обоих.

— Понимаю.

— Хорошо.

Он выпрямился, собираясь уходить. И я, дура, вместо того чтобы отпустить, сказала ему в спину, тихо, но отчётливо:

— Только целовалась вчера не одна я.

Он остановился. На полшага. Не обернулся. Потом пошёл дальше, к своему кабинету, ничего не ответив, — но я успела заметить, за миг до того, как он отвернулся, что уголок его рта дрогнул.

И весь день «вчерашнего не было» висело между нами, как живое. А во мне, вторым слоем, под ним, висело моё: то, что мне снилось ночью, и то, что я проснулась от этого с ужасом. И оба этих «не было» были неправдой, и я одна знала про оба.