Страница 13 из 70
Он шутил. Он не мог знать про ресницы. Я сказала это в машине, наедине, только Кейну, — если, конечно, я сказала это только в машине, а не раньше, в баре, при всех, а этого куска я как раз не помнила совсем.
Я посмотрела в сторону углового кабинета. Стеклянная дверь, тёмный силуэт. Он сидел, склонившись над чем-то, и не смотрел в мою сторону.
И я вдруг очень остро поняла, в какую сторону всё это катится, — и что мне это должно быть страшно, а мне вместо страха тепло, и что вот это, второе, гораздо опаснее.
Спор я услышала не первой.
Первым его услышал он — и это было хуже.
Это случилось в четверг, поздно. Я задержалась, дописывая по Гринлейн, и пошла к кофейному автомату в нишу за лифтами — не за кофе, просто размять ноги, — и услышала голоса раньше, чем свернула за угол.
Ник и Оуэн.
Они стояли у автомата, спиной ко мне, и говорили негромко, и я остановилась, потому что услышала своё имя, и потому что было в их тоне что-то, из-за чего мне не захотелось выходить.
— ...говорю тебе, к концу месяца, — это Ник.
— С чего ты взял, что она вообще на это пойдёт, — Оуэн, спокойно.
— Да ладно. Ты видел её? Она же как котёнок. Улыбается всем, печенье носит, обниматься лезет. Такие тают за неделю.
— Такие как раз не тают, — сказал Оуэн. — Такие влюбляются. Это дольше и надёжнее.
— Ну так и я про что. — Ник хохотнул. — Ставка в силе. Кто первый — тот забирает. Я говорю — я. Ты слишком долго целишься.
— Я не целюсь, — сказал Оуэн. — Я жду. Это разные вещи.
Я стояла за углом, и мне было холодно и тошно.
Котёнок. Такие тают за неделю. Ставка в силе. Кто первый — тот забирает.
Я — ставка. Пари. Всё это — обеды, «ты сияешь», «пойдём танцевать», «я твой старший товарищ», Оуэн со своими тихими внимательными глазами, — всё это было игрой, в которой я была не игроком, а призом, и они оба знали правила, а я одна не знала, что вообще играю.
Я хотела уйти. Тихо, назад, чтобы они не заметили.
И тут я увидела его.
Кейн стоял в другом конце коридора, у поворота к переговорным, в тени, где не горел датчик. Не двигаясь. С папкой в опущенной руке. И по тому, как он стоял, — совершенно неподвижно, глядя в сторону автомата, — я поняла, что он слышал всё. От первого слова. Дольше меня.
Он не видел меня. Я стояла за колонной, в темноте, и он смотрел не на меня — на них, на две спины у автомата, и лицо у него было такое, какого я у него ещё не видела.
Оно было спокойное.
Абсолютно, идеально спокойное — и от этого страшное, потому что я уже начинала понимать, что чем спокойнее становится это лицо, тем хуже всё вокруг. Он не хмурился. Он не сжимал челюсть. Он просто смотрел на Ника и Оуэна своими тёмными глазами, очень долго, и что-то за этим спокойствием прикидывал, медленно и точно.
Потом он повернулся и ушёл — так же бесшумно, как появлялся, — и не заметил меня, и я осталась стоять в темноте между двумя мужчинами, которые заключили на меня пари, и третьим, который только что это услышал.
Я не пошла за кофе.
Я вернулась к столу кружным путём, взяла пальто и уехала домой, и всю дорогу в поезде смотрела в чёрное окно и старалась не заплакать, потому что плакать в метро — последнее дело.
Котёнок.
Я вам не котёнок, думала я. Я живой человек, я пеку печенье не для того, чтобы растаять, а потому что мне нравится, когда людям хорошо, и если для вас это слабость, то это ваша проблема, а не моя.
Я думала это всё храбро и зло, всю дорогу, а дома села на пол в прихожей, в пальто, и всё-таки немножко поплакала. Не из-за пари. Из-за того, что мне было так хорошо всю неделю, а оказалось — понарошку.
Мама позвонила, будто почувствовала.
— Ты плачешь? — сказала она вместо «здравствуй».
— Нет.
— Плачешь. У тебя голос мокрый. Кто?
— Никто, мам. Работа.
— На работе кто-то тебя обидел?
Я подумала.
— Не обидел, — сказала я честно. — Просто оказалось, что люди не такие, как я думала.
Мама помолчала.
— Лира, — сказала она. — Ты всю жизнь думаешь про людей лучше, чем они есть. Это твоё. Я не буду тебя переделывать, поздно. Но ты помни одну вещь.
— Какую.
— Что среди тех, кто не такой, как ты думала, иногда попадается один, кто лучше, чем ты думала. И вот его не пропусти.
Я сидела на полу и молчала.
— Ты откуда это знаешь, — сказала я наконец.
— Я старая, — сказала мама. — Ешь. И ложись. И умойся, а то утром будут глаза как у лягушки.
Я умылась. И легла. И перед сном поймала себя на том, что думаю не про Ника с его пари, не про Оуэна с его «я жду», — а про тёплый сэндвич с индейкой и клюквой, который кто-то купил и молча положил мне на стол, потому что не хотел, чтобы я падала в обморок. И про то, что этот кто-то стоял в тёмном коридоре и слышал слово «котёнок» — и по лицу его было видно, что он думает о нём совсем иначе, чем Ник.
В пятницу началось.
Я не сразу связала это с четвергом. Сначала подумала — совпадение, плохой день. Только к вечеру я поняла, что это не плохой день. Это он.
Началось с планёрки. Кейн, дослушав Ренату, повернулся к Нику.
— Валенти. Портфель по «Мидленду».
— Я... — Ник замялся. — Я думал, это на следующей неделе.
— Вы думали неправильно. — Голос ровный, тихий. — Он был на этой. Я сказал в понедельник.
— Вы сказали...
— Я сказал в понедельник, — повторил Кейн, не повышая тона, и в комнате стало очень тихо. — Повторять не буду. К концу дня на моём столе. Полный. С расчётами.
— К концу дня — это нереально, там...
— Тогда к концу ночи, — сказал Кейн. — Дальше.
Ник закрылся, как будто его выключили. Я смотрела на него — на то, как у него дёрнулась рука к воротнику, — и мне стало его жалко, хотя пять минут назад я его ненавидела.
Потом дошло до Оуэна. С Оуэном было тоньше. Кейн не повышал голос, не давал невыполнимых сроков. Он делал хуже. Он задавал вопросы.
— Брайт. Гринвуд.
— Позиция стабильна, — сказал Оуэн. — Платят по графику.
— По какому графику.
— По реструктурированному. Мы согласовали в марте.
— Покажите.
— Что показать?
— График. — Кейн смотрел на него ровно. — Вы сказали «по реструктурированному графику». Покажите мне этот график. Сейчас.
Оуэн потянулся к ноутбуку.
— У меня не с собой, я...
— У вас позиция, по которой вы отвечаете, и вы не можете показать график, по которому она платит. — Кейн выдержал паузу, короткую, идеально выверенную. — Интересно, что ещё вы «согласовали», чего не можете показать.
Оуэн побледнел. Я никогда не видела, чтобы Оуэн бледнел.