Страница 50 из 68
Глава 37
Сегодняшний день должен был стать нашим погружением в историю и романтику. Сердце просило этой поездки. Хотя бы потому, что оно было слишком измотано, изранено думками и переживаниями.
Нервы не справлялись. Всякий раз, когда Эльдар касался меня, когда я снова чувствовала его дыхание на виске или горячий взгляд, внутри всё переворачивалось.
Я верила в его чувства. И от этого было ещё больнее…
Он сам предложил посвятить грядущие выходные поездке в величественную Петру — главный символ Иордании. Природно-рукотворный шедевр, который соединил в себе красоту терракотовых сводов ущелья среди красно-багряных песков пустыни и жемчужину древней архитектуры — легендарного Набатейского царства.
Мы покинули Амман в районе восьми часов утра и уже к полудню въезжали на территорию заповедника, где должны были пересесть на коней.
Таковой была продуманная Эльдаром программа. Территория древнего города была столь большой, что пешком её не одолеть. В первый раз я побывала здесь, когда судьба только закинула меня в Иорданию.
Моё сердце всё ещё кровоточило по прошлому и отходило от шока настоящего. И всё равно вид этой неземной, словно бы созданной руками небесного скульптора красоты заставлял дыхание замирать и забывать о реальности.
Есть великие вещи, которые вмиг делают суету нашей жизни ничтожной. Так было и здесь… Невозможно идти по извилистым коридорам терракотового ущелья в закат и думать о себе. Невольно мыслями ты приобщаешься к вечности. Наверное, это и есть истинный смысл всего прекрасного сущего на Земле.
Народу сегодня здесь было крайне мало. И я даже грешным делом подумала, что это происки Эльдара, но не стала ничего спрашивать. Этот мужчина старался удивлять меня и делать каждую нашу встречу острой, запоминающейся и романтичной. Да будет так и сейчас.
Я поправила платок на голове, скрывавший от палящего солнца, обернулась на него, скачущего на коне рядом.
Ещё пара поворотов по естественным лабиринтам ущелья — и мы замерли в унисон. Легендарная казна. Шедевр архитектуры, узнаваемый без ошибок любым человеком в мире. Идеальное соотношение красоты, неприступности, древности и загадки…
Мы встали, созерцая величественную тайну времени, спрятанную в ущелье, хранящую память и мудрость времён…
— Говорят, что Петра рождена не руками людей, а дыханием богов и упорством тех, кто осмелился бросить вызов пустыне. В сердце розовых и алых скал, среди ущелий, где днём царит жестокое солнце, а ночью спускается холодная тьма, набатеи построили свой бессмертный город. Они не воздвигали стены из камня — они вырезали дворцы прямо в утёсах, превращая скалы в храмы и мавзолеи. Они приручили воду, скрыли её в каналах и цистернах, чтобы Петра могла жить и процветать там, где сама природа противилась жизни.
Эльдар ловко спрыгнул с коня, подошёл ко мне и подал руку.
Теперь мы были совсем рядом.
Я почувствовала едва уловимое прикосновение его губ к микроскопическому оголённому участку кожи на шее между платком и высоким воротом. Оно было столь заряженным, что по телу пробежал ток.
Горячая рука сжала мою.
— Продолжай… — хрипло прошептал он и прижался теснее. — Я схожу с ума от твоего голоса и рассказа, моя Шехерезада…
Несмотря на тихий тон, его бархатный, обволакивающий голос прокатился каскадом эха по древним стенам.
Я невольно оглянулась.
Мы были одни.
Сомнений не было.
Эльдар всё это специально организовал.
Сердце приятно забилось в предвкушении.
— Караваны шли к этим вратам пустыни из Аравии, Персии и Сирии, неся благовония, шёлк и золото. Петра была перекрёстком цивилизаций, сияющей жемчужиной караванных путей. Но время беспощадно: торговые дороги сместились, власть перешла к другим державам, и розовый город угас, растворившись в песках. Сотни лет о нём не говорили, пока стены его храмов не стали походить на сон, забытый самой историей. Они стояли здесь, спрятанные от непосвящённых в своём естественном укрытии. Стояли и ждали своей новой роли в великой древней истории…
Но у забвения есть предел. В XIX веке европейцы вновь открыли Петру миру, и вместе с этим пробуждением началась её новая жизнь. И здесь появился другой народ — черкесы, пришедшие с Кавказа. Османская империя поселила их в землях Трансиордании. Они пришли не как завоеватели, но как стражи: суровые, гордые, хранимые памятью своих гор. В Аджлуне, Аммане и Вади-Мусе они построили дома, стали защитой границ и союзниками султана.
У подножия розовых скал черкесы обрели новое предназначение. Они стерегли руины древнего города, вели туда чужеземцев, а иной раз и сами стояли у входа в Сик — узкий проход, ведущий к Сокровищнице. Их фигуры в черкесках и папахах становились частью легенды Петры, словно сама судьба доверила потомкам кавказских воинов охранять призрак города, что был некогда сердцем пустыни.
Так в этом месте встретились два изгнанника: Петра, покинутая временем, и черкесы, оставившие родину. Одни сохранились в камне, другие — в памяти и крови. И именно их слияние делает историю Петры не только рассказом о величии и падении, но и о том, как разные судьбы могут соединяться через боль утрат и надежду на вечность.
Последние слова я говорила от себя, про себя, для него…
Наши взгляды пересеклись.
Рука Эльдара прошлась по линии позвонков, задержалась на пояснице.
Расширенные зрачки.
Рваное дыхание.
Жар, который горел между нами, стоило лишь оказаться рядом…
— Иногда я думаю, что если бы тебя не потерял тогда, Малика, у нас бы не было шанса на вечность…
— Потому что ты бы увлёкся другой? — горько усмехнулась я. — Потому что тогда я была тебе не ровня, недостойна?
Он тяжело и часто дышал. В его взгляде сейчас было слишком много всего.
— Потому что я был тогда тебя недостоин, Мали. Потому что только боль утраты делает человека мудрее и заставляет ценить истинное… Иногда мне кажется, что наш сложный, болезненный путь в гору через камни и колючки — это наша неизбежность… Она слишком сильная, всепоглощающая, чтобы быть просто союзом мужчины и женщины, интересами семей, условностями и традициями, признанными в обществе… Мы с тобой выше всего этого, Мали… Ты ведь понимаешь?
Я тяжело сглотнула ком в горле.
Взгляд Эльдара становился всё более насыщенным, густым, вязким, обволакивающим и собственническим.
Предчувствие того, что я вот-вот утрачу последний контроль в ситуации, становилось почти неизбежно-фатальным.