Град Петра

Я развязал один ремень и осмотрел руку покойного. Ногти посинели, на пальцах не было крови. Под столом стоял таз, почти пустой. Возле него валялись щипцы с целым зубом между губками. Работа, ради которой всё затевалось, заняла бы у опытного цирюльника меньше минуты. Для смерти времени понадобилось больше.

На табурете у изголовья стояла машина. Кто-то попытался повторить мой аппарат по чужому описанию и тем материалам, которые нашлись поблизости. Медный сосуд соединили кожаным рукавом с жестяной маской. Внутрь набили губку, пропитанную жидкостью. Воздух должен был проходить через сосуд при каждом вдохе, однако отдельного отверстия для свежего воздуха не имелось. Человек снова и снова вдыхал содержимое мешка вместе с эфиром и собственным выдохом.

К крышке привязали карточку. Чернила расплылись от попавшей жидкости, но слова читались ясно: «Машина для безболезненного врачевания, устроенная по способу доктора Сверидова».

Я сорвал карточку и спрятал в карман прежде, чем Сысоев повернулся. Поступок был малодушным, зато имя на вещественном доказательстве могло превратить вызванного лекаря в соучастника быстрее, чем я успел бы произнести слово «подделка». Сначала требовалось понять, откуда они узнали достаточно для сборки машины.

Сам аппарат скрыть всё равно было невозможно. Сысоев подошёл ближе, рассмотрел маску и спросил, похожа ли она на изъятое у меня устройство. Я ответил, что сходство есть лишь в замысле. Телега тоже похожа на карету, если смотреть со стороны лошади.

— Значит, цирюльник сам придумал? — Капрал прищурился. — Удобно получается.

— Если бы он придумал сам, оставил бы отверстие для воздуха. Здесь собрали пересказ, пропустив каждое место, где следовало думать.

Возле машины стояли три склянки. Две были пусты, третья оставалась закупоренной наполовину. Я смочил жидкостью край полотна и сразу почувствовал жжение на пальцах. Эфир испарился быстро, оставив влажный след и едва заметную маслянистую кайму. Чистый препарат так себя вести не должен.

Запах тоже выдавал примеси. Сквозь знакомую сладость пробивалась кислота, рядом ощущалось что-то тяжёлое, почти сивушное. Перегонку торопили, жидкость плохо промыли и, скорее всего, не отделили воду. Павел Семёнов создал смесь, действие которой менялось от каждой ложки.

Я поставил склянку обратно и вытер пальцы мокрой тканью. Кожа покраснела. Даже короткого прикосновения хватило, чтобы понять: в дыхательные пути покойного вместе с эфиром отправили остатки кислоты.

— Это ваше лекарство? — спросил Сысоев.

Я качнул головой:

— Скорее похоже на моё.

Я согласился и попросил прежде найти все бумаги цирюльника. Если он действительно работал по чужим заметкам, там могли остаться имена следующих пациентов.

Мы начали с письменного стола. В верхнем ящике лежали счета за пиявок, порошки, крепкое вино и новые щипцы. Во втором нашлись письма от должников, два вырванных зуба в бумажных свёртках и кошелёк с серебром. Человек, собиравшийся бежать заранее, деньги бы забрал. Значит, Павел Семёнов понял, что натворил, только после смерти пациента.

Под стопкой старых объявлений обнаружилась тонкая тетрадь. Несколько страниц занимали описания больных, затем почерк менялся. Новый писец писал быстро, сокращал слова и оставлял широкие поля. Я узнал фразы раньше, чем понял источник.

«Доктор Фишер показал, что пары сладкого купоросного масла погружают больного в бесчувствие...» Дальше шло описание маски, стеклянного сосуда и наблюдения за дыханием Берестова. Некоторые слова передали неверно, числа перепутали, предупреждения сократили до двух строк. Всё выглядело как запись, сделанная со слов человека, который присутствовал на заседании Медицинской канцелярии и продавал копию тому, кто туда не попал.

Я перелистнул страницу. Возле нарисованного сосуда стояли пометки Павла Семёнова: сколько купоросного масла взять, сколько винного спирта добавить, как долго греть. Часть цифр он исправлял дважды. Последняя запись сообщала, что жидкость пришлось гнать ночью, поскольку господин Ладыгин обещал двойную плату за удаление зуба без боли.

Под ней находились две короткие строки. Почерк оставался ровным, словно речь шла об обычных расходах.

«Опыт первый. Мещанин Григорий Белов. Спал, кричал мало, очнулся исправно».

«Опыт второй. Пётр Артемьевич Ладыгин. Коренной зуб».

Я посмотрел на молодого дворянина. Второй опыт закончился на столе. Удача с первым пациентом убедила цирюльника, что все ошибки простительны. Такой вывод люди делали охотнее любых расчётов.

Дальше шёл список на ближайшие дни. Купцу собирались вправлять вывих, отставному поручику — удалять камень, ещё двум посетителям — рвать зубы. Возле каждого имени стояла сумма. Павел Семёнов уже принимал задатки и обещал сон без страданий.

Сысоев прочитал список через моё плечо и тихо выругался. Он забрал тетрадь, завернул в чистую бумагу и прижал печать. Я не спорил. Здесь находилось достаточно сведений, чтобы искать цирюльника, писца и людей, которым он успел продать смесь.

Снизу позвали: помощник пришёл в сознание. Мы нашли его в хозяйской гостиной. Парня уложили на ковёр возле окна, накрыли двумя одеялами и сунули к ногам тёплые кирпичи. Он дрожал, кашлял и смотрел вокруг совершенно бессмысленно. Хозяйка сидела рядом с тазом и отодвигалась при каждом его движении.

Я опустился на колени, проверил пульс и дыхание. Воздух входил в обе половины груди, справа слышался влажный хрип. После рвоты часть содержимого могла попасть глубже, поэтому считать его спасённым было рано.

— Как зовут? — спросил я. — Ответь полным именем и не торопись.

— Матвей... Матвей Корнеев, — выдавил он между вдохами. — Я у Павла Семёнова в ученье.

— Что помнишь последним? Начни с приезда господина и ничего не пропускай.

Матвей закрыл глаза. Хозяин велел держать маску, пока господин перестанет дёргаться. Ладыгин уснул быстро, но вскоре начал хрипеть. Павел Семёнов решил, что тот просыпается, и добавил жидкости на губку. Потом господина вырвало. Помощник снял маску, наклонился над ним и сам почувствовал дурноту.

— Окно почему не открыли? — спросил я. — Лампу зачем оставили гореть?

— Хозяин велел закрыть. От холода господин мог простыть, а с улицы люди заглядывали. Про огонь он ничего не говорил.

Матвей начал кашлять. Я повернул его набок и подождал, пока приступ закончится. На полотенце появилась жидкая слизь без свежей крови. Это давало некоторую надежду.